Нет, не принц повернулся, чтобы поздороваться с нами. Перед нами стоял юноша, которого мы некогда знали, — с неуверенной, дрожащей улыбкой на лице. Несколько мгновений Азиз был неподвижен. Потом, преодолев несколько шагов, что разделяли нас, он заключил нас обоих в объятия. Обхватив нас за плечи, он прижался щекой к моей щеке. Когда Азиз отстранился, я увидел в его глазах слезы.
— Как же давно мы не виделись, — прошептал он. — Помните, как мы проводили время в праздности, наслаждаясь обществом друг друга? Я уже и забыл, каково это, — он впился в нас взглядом, будто бы желая убедить в своей искренности. — Лишь вам двоим я могу безоговорочно доверять. Прошу вас, побудьте со мной хотя бы немного, — принц показал на роскошные ковры. — Сегодня вечер принадлежит нам, и только нам. Да воссоединятся члены нашего Братства.
— Чего ты от нас хочешь, Азиз? — спросил Паладон.
Принц дернулся, словно ему дали пощечину.
— Отчего ты так холоден, друг мой? — Хоть голос Азиза звучал ласково, в нем чувствовалось напряжение. — Разве мне нужен повод, чтобы увидеться с вами? Ужель мы более не можем по-дружески присесть и поболтать?
— Можем, конечно, — Паладон покраснел. — Но ты ведь все-таки визирь. Я думал…
— Что ты думал, друг мой?
Паладон в смятении воззрился на принца. Мой белокурый друг и не думал грубить. Он, как всегда, был просто прямодушен и честно задал вопрос, ответ на который мы с ним пытались отыскать по дороге во дворец.
— Ну что ж, — вздохнул Азиз, — коли желаете, давайте поговорим о делах.
Он удрученно покачал головой и быстро подошел к своему столу, на котором лежал документ, покрытый арабской вязью. Со стороны он напоминал указ, но на нем не стояло ни подписи, ни печати. Взяв пергамент, Азиз вернулся к нам.
— Ты спрашиваешь меня, чего я хочу, о мой будущий зять? — обратился принц к Паладону. — Я ведь теперь вполне могу тебя так называть. Вчера верховный факих сказал мне, что готов разрешить тебе принять ислам. Поздравляю, ты весьма впечатлил его, как до этого впечатлял всех остальных. Теперь ничто не мешает тебе взять в жены мою сестру. Осталось только получить мое согласие, но как я могу отказать в нем другу? Итак, чего же я хочу? Окажи мне честь своим советом, о мой собрат по вере. Ответь мне, как я должен поступить. Взгляни на это. — Принц выпустил из рук пергамент, и он упал на ковер. — Ты тоже прочти, Самуил, — добавил он чуть мягче, — мне нужен твой мудрый совет.
Паладон пробежал документ глазами и, побледнев, протянул его мне.
— Так ты приговариваешь его к смерти? — пролепетал я, дочитав указ до конца.
— Полагаешь, он этого не заслуживает? Монах виновен в святотатстве, богохульстве и ереси. Не будем забывать и об измене, ведь он под данный Мишката.
— Да брось, Азиз! — промолвил я. — Он же просто сумасшедший. Ты визирь и кади. Конечно, ты знаешь законы лучше меня, но просто мне всегда казалось — по крайней мере, так было при твоем отце, — что безумцы заслуживают снисхождения. Они же юродивые, Божьи люди. Мы с лекарем Исой можем осмотреть этого монаха. В нашей больнице мы…
— Божьи люди? — перебил меня принц. — Какой занятный медицинский термин. Не кажется ли тебе, что в данном случае он не слишком уместен? Впрочем, я не исключаю, что загвоздка тут в том, о каком именно Боге мы говорим. Прошу тебя, Самуил, не надо сейчас пускаться в столь любимые тобой рассуждения о Боге-Перводвигателе, они нынче не к месту. А ты, Паладон, что скажешь? Речь идет о твоем двоюродном брате. Ты вроде бы должен хорошо его знать. Он безумен?
Некоторое время Паладон легонько постукивал кулаком по ладони. Наконец он заговорил:
— У Иакова скверный характер. Он озлоблен на весь мир. Он глубоко верующий, почти фанатик, но при этом раньше всегда владел собой. Я не виделся с ним больше года, с тех пор как уехало посольство кастильцев. Мы не дружим. Он жил в монастыре. Возможно, он рехнулся там… Я не сомневаюсь, что он сошел с ума. Какой человек в здравом уме станет поносить Аллаха в мусульманской мечети?