Принц купился. В то время любые поношения Паладона звучали для него словно музыка. Так уж устроен человек: если ты с кем-то дурно обошелся, то после пытаешься заглушить голос совести тем, что распаляешь в себе ненависть к тому, кто пострадал от тебя. Азиз не стал исключением. Он возненавидел своего бывшего товарища столь же сильно, как когда-то любил. Его особенно раздражало то, что он ничего не мог поделать с Паладоном, работавшим на строительстве мечети, о которой мечтал эмир. Если бы не это, Азиз непременно отправил бы его за решетку, как и многих других христиан.
Азиз находил утешение в насмешках и глумлении над своим бывшим другом. Ефрем же буквально каждый день представлял принцу новые свидетельства низости Паладона. «Если бы я сам не был иудеем, — с усмешкой говорил Ефрем принцу, — я бы заподозрил, что кто-то из предков Паладона явно принадлежал к нашему племени. Я только что просмотрел отчеты о расходах на строительство. Оказывается, Паладон платит искусным мастерам меньше, чем я — писарям в казначействе. Однако денег на строительство он требует все больше и больше. Куца же, спрашивается, они утекают?» В другой раз Ефрем принимался рассуждать о непомерном тщеславии Паладона: «Только представьте, повелитель, сегодня он решил спросить совета у арабских камнерезов, куда лучше в мечети поставить свою собственную статую. Естественно, мусульмане объяснили ему, что изображения идолов в мечети неуместны. Вообразите, в какое смятение пришел бедняга Паладон, услышав эти слова!» Подобные речи и порочащие намеки приводили Азиза в восторг, и он хохотал до слез. Чтобы не отставать от Ефрема, мне приходилось веселить принца собственными клеветническими измышлениями о друге.
Вскоре Ефрем обнаружил, что Азиза радуют также и шутки надо мной. Принц с Ефремом взяли за манеру именовать меня «философом» и «волхвом». Порой Ефрем спрашивал меня с притворной серьезностью: «Самуил, мы с визирем совещались, как бы нам изыскать средства, чтобы пополнить казну. (Надо сказать, что о казне он не врал: из-за военных расходов запасы золота таяли, как снег по весне.) Конечно, я могу договориться о ссудах, но я вдруг подумал, а что, если есть способ понадежнее? Принц сказал мне, что ты открыл тайну философского камня. Мы тут как раз недавно обсуждали, а не учредить ли нам министерство алхимии. В результате работ по строительству мечети у нас образовалась целая гора гранитного щебня. Может, возглавишь министерство и превратишь хотя бы немного этого щебня в золото?»
Когда я со всей серьезностью принимался во всех подробностях объяснять, насколько сложное дело они мне предлагают, Азиз с Ефремом некоторое время слушали меня, стараясь сохранять непроницаемые выражения лиц, но потом принц не выдерживал и с визгливым смехом заключал меня в объятия.
— Да он тебя дразнит, дурак! — говорил мне он.
А потом они хохотали, глядя, как я краснею от гнева.
Попробуй сам представить, читатель, каково мне было! Человек, которого я некогда любил больше жизни, глумился и насмехался надо мной. Впрочем, должен признать, мои чувства к нему окончательно не угасли. Они, словно незаживающая язва, мучили меня, несмотря на все мое отвращение к ужасным преступлениям, которые совершил принц. Каждый день мне приходилось напоминать себе о пелене, что пала с моих глаз. Я больше не мог оправдывать его глупости и безрассудства. Я понимал, что если хочу помочь Паладону и Айше, то должен относиться к Азизу как к врагу.
Но каким же милым он был врагом! Порой, когда я видел, как он, опершись головой на руку, склоняется над столом, я начинал любоваться его улыбкой на алых губах и его черными как смоль локонами, залитыми солнечным светом. В такие моменты мне казалось, что я люблю его с прежней силой. Если бы он всегда обходился со мной жестоко и бессердечно, мне было бы гораздо легче, однако порой, особенно когда мы с Азизом оставались наедине, он приветливо, совсем как в старые добрые времена, начинал расспрашивать о моей матушке или о каких-то моих делах. Принц всегда был рад проявить широту души, если это не задевало его личных интересов. Порой он просил меня о помощи — например, в запутанных вопросах дипломатии или же, когда верховный факих начинал возражать, ссылаясь на Коран, против того или иного нового закона. Силясь понять мои объяснения, принц устремлял на меня взгляд ясных глаз и хмурил брови. Когда же наконец ему это удавалось, он расплывался в довольной улыбке. В эти моменты я не мог не вспоминать те чудесные времена, когда мы были мальчишками и я помогал ему с математикой.