— Неверно, — ответил он, — здесь гораздо больше букв. Ты сосчитал только черные. А как же белые?
— Нет тут никаких белых букв, — ответил я.
— Еще как есть. Их тут сотни, и каждая из них важнее черных, открытых твоему взгляду.
Затем он рассказал мне следующее. Когда Яхве ниспослал Моисею Откровение на вершине горы, оно было начертано на каменных скрижалях. Потом, когда Моисей узрел, что дети Израилевы творят зло и погрязли в грехе, он понял, что тем не под силу принять целиком все Божье Откровение. Моисей разбил скрижали, швырнув ими в тельца, которому поклонялись вероотступники. Потом, когда пророк восстановил их, он сокрыл часть текста, сделав буквы невидимыми.
— Однако эти буквы никуда не делись, и они могут стать доступны твоему мысленному взору. Если ты научишься правильно сочетать их с остальными буквами Торы, тебе откроются все имена Бога. Будь умным мальчиком. Когда тебя в следующий раз начнет клонить в сон на уроке равви Моше, попытайся не обращать внимания на его слова. Прилежно помолись и попробуй разглядеть одну-две белые буквы между строчек. Свет, что они в себе несут, откроет перед тобой подлинные тайны Торы и укажет тебе путь в жизнь вечную.
Возможно, сказанное отцом было не более чем хитрой уловкой, вызванной желанием оживить мой интерес к учебе, ибо какой десятилетний юнец останется равнодушным, узнав о существовании невидимых букв? Впрочем, сейчас мне кажется, что родитель пытался направить меня к познанию того, что сам считал святой истиной. В результате философских изысканий, интерес к которым у меня возник благодаря отцу, я решил посвятить всю свою жизнь науке о природе тайных первопричин, каковая, в свою очередь, привела меня к занятию тем особым видом искусства, что скрепило мою дружбу с Паладоном и Азизом.
Отец мой вырос в Кордове. Эта была эпоха последнего взлета халифата, когда армии визиря аль-Мансура разоряли христианские королевства на севере, а Андалусия находилась в зените славы. Впрочем, это мало занимало моего родителя. Все свое время он проводил, занимаясь своими изысканиями в библиотеке, и, скорее всего, даже не подозревал о событиях, происходивших за ее стенами.
Однажды именно там, в библиотеке, он познакомился с мусульманским философом, который взял отца под свою опеку, невзирая на то что мой родитель был иудеем, — уж очень впечатлил он мусульманского книжника своими познаниями. Некоторое время отец занимался изучением трактатов, не имевших отношения к нашей вере. Быть может, это и стало причиной появления у него впоследствии достаточно странных идей.
Мало кто подозревал в то время, что дни халифата сочтены. Дети аль-Мансура и в подметки не годились своему великому родителю. Они утратили власть над войсками наемников, состоявших из берберов, которые были родом из Африки, а также бывших рабов-славян, называвшихся сиклабами. И вот в один не слишком прекрасный день все рухнуло.
Вся семья моего отца, все его друзья сгинули в погромах и последовавшей за ними резне, учиненной в Кордове после смерти последнего халифа. Отцу удалось уцелеть исключительно благодаря дружбе с мусульманским философом, укрывшим моего родителя в своем доме. Так он оказался под защитой, когда берберы и сиклабы, лишенные вождя, стали нападать и друг на друга, и на простой народ. Армии наемников не раз и не два предавали город разграблению, силясь возвести своего ставленника на престол Омейядов, который уже мало что значил. Всякий раз наемники, вторгавшиеся в город, устраивали избиение жителей, чьи родственники, в свою очередь, из чувства мести вырезали семьи захвативших Кордову воинов, насиловали их женщин и грабили их дома. Фортуна улыбалась то одним, то другим.
Страна погрузилась в хаос и междоусобицы, в которой не щадили никого, тем более иудеев. Нас резал всякий, кому удавалось захватить власть. Мы гибли от рук и берберов, и сиклабов, и разъяренных арабов-горожан, с которыми долгие годы жили по-соседски бок о бок. Триста лет мирной жизни в халифате избаловали евреев Кордовы. Мы оказались плохо приспособлены к таким бедствиям и потому гибли, словно агнцы на заклании.
Прошло несколько лет, и наступил момент, когда мусульманский философ уже больше не мог защищать отца. Власть вновь оказалась в руках берберов, которые не щадили даже ученых мужей. Мусульманский философ обнял отца, после чего отправился к себе в кабинет стоически дожидаться смерти среди столь милых его сердцу рукописей и книг. Моему родителю больше негде было укрыться, и потому он решил покинуть город, который многие поколения его предков считали своим домом. Отовсюду неслись крики предаваемых мечу несчастных людей, а небо сделалось красным от пламени горящих домов и дворцов.