Гости на прощанье целовали Салиму руку. Наконец, когда все разошлись, мы отправились в покои Айши. Там, опьяненные вином, стоя у нее на балконе, в свете звезд, мы вдыхали аромат апельсинов, смотрели на потрескивающий в саду костер и слушали, как Айша, тихо наигрывая на цитре, сладким, как у соловушки, голосом поет о любви. Многие из тех песен она сочинила сама. Затем мы с Азизом присели на кушетку и, улыбаясь, смотрели на лицо Паладона, который изо всех сил пытался убедить себя в том, что он очарован не прекрасной исполнительницей, но лишь ее песнями. Айша же притворялась, будто готовится к занятию по музыке и слова ее песен не обращены ни к кому конкретно — и уж явно не к могучему светловолосому христианину, сидевшему с мрачным видом у ее ног.
Мы с Азизом придвинулись друг к другу. Он положил мне голову на плечо, и мы сидели так молча, наслаждаясь атмосферой, царившей в напоенных чарующими ароматами покоях. В тот самый момент, когда он приблизил свое лицо к моему, ночной дозорный погасил на улице фонари. Свет звезд заливал двор серебром, сулившим сладкое забвение, восторг и экстаз. Одним словом, все то, о чем говорилось в стихах аль-Газали накануне вечером.
Оказавшись в нашей комнате, мы с Азизом никак не могли насытиться друг другом. Мы махнули рукой на все законы благопристойности. Мы бросали вызов небесным светилам. Наши души сливались воедино. Мы гибли и рождались заново. Он, я, Бог и вся Вселенная до последней травинки и камня слились воедино.
О чудные, сладкие богохульные слова… Их произнес Азиз, а не я. Это случилось уже после, когда мы разомкнули объятия, вновь став сами собой. Это было первое, что я от него услышал:
— Это и есть то, о чем ты мне постоянно рассказывал? То, что Бог-Перводвигатель внутри нас. Это и есть тайна, которую мы сейчас раскрыли.
Я улыбнулся от гордости и удовольствия и посмотрел на его веселое лицо. Я был в равной степени учителем, другом и любовником Азиза.
— Он ведь в тебе, да? — спросил Азиз. — Бог в тебе.
— В нас, — прошептал я.
Мы смотрели друг другу в сияющие глаза, зерцала наших чувств, не в силах отвести взгляд в сторону, желая как можно дольше продлить то чувство единения, которое испытали.
— Самуил… Самуил… — прошептал Азиз. — Ты ведь никогда меня не бросишь, правда? Иначе ты разобьешь мне сердце.
— Никогда, — пообещал я. — Пока жив, я буду с тобой.
— Я тоже тебя не брошу. Без тебя… без тебя меня как бы нет… Я никто. Как же я тебя люблю… Ты такой… такой красивый… Как только я тебя увидел, то сразу понял, что без тебя мне не жить… Теперь мы всегда будем вместе. Потому что мы с тобой единое целое! — в восторге вскричал Азиз.
Своим громким голосом он вспугнул одного из белых голубей Салима, сидевших за окном. Птица улетела, и взмахи ее крыльев были словно трепет моего сердца. Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.
Ах, Азиз, мой Олень, с которым я разделил райскую вечность — каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня тех двух лет, где каждое мгновение было длиною в целую жизнь. Азиз, в чьих объятиях я умирал каждый вечер, чтобы вместе с тобой возродиться и встретить рассвет нового дня, что стало с тобой? Где сейчас обретается твоя душа?
Лампа тихо потрескивает. Осталось всего несколько бочонков масла. Довольно тешить себя воспоминаниями, пусть они и столь дороги мне. Я должен написать о Сиде и о том, как был нарушен наш покой. Это случилось, когда мы отправились на войну.
ДУРАК ГОСПОДЕНЬ
Аль-Андалус, 1063–1080 годы
Эпоха Тайфа
Повествование
В котором я рассказываю, как ученый муж познакомился с рыцарем, и о том, как любовник стал принцем.
Был самый обычный осенний день. Из-за холодных дождей во дворе стояли лужи, а садовники выуживали из фонтана желтые листья. С садовниками сплетничали прачки, которые, завидев, что выглянуло бледное осеннее солнце, кинулись вывешивать белье. Сквозь дымчатые стекла библиотечного окна я видел, как качаются от ветра верхушки кипарисов, и потому радовался благословенному теплу, исходящему от жаровни. Я бездельничал. Погрузившись в легкую грусть, я ломал голову над тем, как выразить свои чувства к Азизу в стихотворении.
Когда один из рабов-нубийцев позвал меня в кабинет хозяина особняка, я и представить не мог, что за сюрприз приготовила мне судьба. Я решил, что визирю снова понадобилась врачебная помощь. Вот уже несколько недель я лечил его от хронических болей в спине. Меня порекомендовал сам Саид. Расстроенный тем, что меня оторвали от мечтаний, я вздохнул, взял мази, бутылочки для прогревания и, не торопясь, отправился в покои Салима.