Азиз с досадой потер лоб.
Молчание казалось мне невыносимым.
— Ты говорил, что любишь меня. — У меня предательски защипало в глазах, самообладание окончательно оставило меня, и я громко заплакал. Я заходился от рыданий, сердце мое разрывалось на части. Мне хотелось умереть.
Он медленно встал и подошел к кровати, на которой я сидел. Я думал, что он собирается меня обнять, но принц всего-навсего протянул мне носовой платок.
— Мне нужно время, чтобы подумать, Самуил. Теперь все изменилось. Я занимаю официальную должность. На меня возлагают большие надежды…
— Что? Теперь ты вдруг стал стыдиться, что у тебя в любовниках иудей? — Я шмыгнул носом.
— То, что ты сейчас сказал, было недостойно тебя, — покачал он головой.
Он присел на кровать рядом и взял меня за руку. Несмотря на нежную улыбку, смотрел он на меня отстраненно. Мало-помалу принц постигал столь важное для каждого политика искусство лицемерия и двуличия. Быстро поцеловав меня в лоб, он заговорил, явно стараясь, чтобы его голос звучал ласково и медоточиво:
— Знай, Самуил, я буду всегда признателен тебе. Ты делал все, о чем тебя просил мой отец. Не думаю, что я смог бы справиться с уроками без тебя. Ты помог мне шире взглянуть на мир. Ты многому научил меня. Все, что я от тебя узнал, мне очень пригодится, когда я стану кади. Кроме того, — он провел рукой по моей щеке, — я никогда не забуду о нежности, что ты подарил мне, о твоих стихах и обо всем остальном… Ты… ты был чудесен… Мне было с тобой очень хорошо, — он снова поцеловал меня, но я отдернул голову.
— Но теперь все кончено? Ты мне это хочешь сказать?
— Разве? С чего ты взял? Зачем ты устраиваешь этот спектакль? Я не хочу с тобой расставаться. Как раз наоборот, мне нужно, чтобы ты был рядом. Мне это необходимо. — Он принялся крутить в руках платок. — Самуил, ты должен понять одну важную вещь. Мы уже не мальчики, и потому нам придется распрощаться с теми вольностями и свободами, что у нас когда-то были. Кто знает, быть может, настанет тот день, когда мы оба поймем, что надо покончить с ребячеством. Разумеется, мы останемся друзьями, — поспешно добавил он, — я всегда буду тебе другом, тебе и Паладону. Как и прежде, мы будем время от времени встречаться… Беседовать о философии и магии, Боге-Перводвигателе, о том идеальном мире, который мы когда-то мечтали создать. Я знаю, насколько это для тебя важно. Мне тоже это нравилось, хотя я не всегда понимал доводы, что ты приводил. Они для меня слишком сложные.
Не знаю, что потрясло меня больше — небрежность, с которой он описал нашу страсть, или то, как он отмахнулся от веры и убеждений, объединявших нас.
— А как насчет Братства Талантов, которое ты хотел основать? Для тебя это тоже было детской игрой?
— Отнюдь, — покачал он головой, — я считаю это отличной идеей. Зачем от нее отказываться? Паладон может построить храм. Нисколько не сомневаюсь, этим храмом все будут восхищаться, — он усмехнулся и погладил меня по колену. — Впрочем, не забывай, я ведь стану кади. Долго ли я смогу мириться с твоими странными верованиями? Я ведь буду обязан защищать государственную религию… — он обнял меня за плечи. Его глаза горели, а губы дрожали. — Прошу тебя, Самуил, довольно. Я не люблю ссориться. Это меня расстраивает. Прости, во всем виноват я. У меня слишком много дел, — стянув с меня джеллабу, он опрокинул меня на кровать.
Я увидел, как надо мной нависло его лицо. Я закрыл глаза, ожидая, что вот сейчас мы снова, как когда-то, сольемся воедино… Но я почувствовал лишь прохладу ночного ветерка…
Азиз встал и затянул пояс.
— Прости, Самуил, но у меня сегодня еще очень много дел, — сказал он.
Так я впервые узнал, что чувствует потаскуха, точнее сказать — отвергнутая потаскуха.
Утром я тихонько унес сундучок со своими вещами из покоев Азиза. Я знаю, заметив пропажу моего скарба, он почувствовал облегчение. Всего несколько дней спустя мое место заняла женщина. Я был совершеннейшим образом уничтожен, узнав, что он купил рабыню у одного из военачальников, который после разгрома вражеских сил совершил вместе с Салимом набег на земли Толедо. Наконец я понял, где Азиз пропадал в предрассветные часы. Дело тут было вовсе не в работе, а в его новой возлюбленной, и это притом, что в то время он все еще делил постель со мной! Теперь же, когда мы с ним расстались, этой рабыни было ему мало, и он часто по ночам отправлялся с Паладоном на поиски любовных утех, оставляя меня наедине с моими книгами.
Иногда мне казалось, что слуги, завидев меня, начинают тайком ухмыляться. Многие из них презирали меня, когда мне сопутствовала удача и я был в фаворе у Азиза, теперь же они радовались моему низвержению. Я не обращал на них внимания. Грех жаловаться на моих друзей, что были ко мне так добры. Паладон никогда не отличался особым красноречием. Вместо слов он ободряюще похлопывал меня по спине и сочувственно улыбался. Даже Азиз по-своему пытался меня подбодрить. Как-то поздним вечером он прислал мне усыпанного драгоценностями чернокожего юношу, которого специально купил для меня на невольничьем рынке. Поначалу я хотел его оставить — сколько уж можно злиться на себя и весь мир, — но потом решил отправить юношу восвояси со словами признательности. Никто не мог заменить мне Азиза — во всех смыслах. И никогда не смог.