— Я знал, что могу на тебя рассчитывать. У меня большие планы. Пока я находился на должности кади, я свел знакомство с людьми, которые готовы меня поддержать. У нас схожие взгляды. Эти люди понимают, что нужно простому народу. Они умны, знают, как обращаться с деньгами. Они… — Принц умолк. Должно быть, он увидел выражение моих глаз.
— Я люблю тебя и никогда тебя не предам. Я буду хранить тебе верность, — твердо сказал я. — Я обещал твоему отцу, что помогу тебе, и сдержу свое слово, если ты готов следовать по пути чести и справедливости. Однако мне кажется, ты замышляешь заговор. Зачем? Ты наследник эмира Абу. Придет время, и все станет твоим. Зачем торопить события? Это неправильно. Это опасно.
— Опасно сидеть сложа руки и ждать, — все еще улыбаясь, возразил Азиз.
— В таком случае я не гожусь тебе в советники. Я лекарь, а не политик.
Произнося эти слова, я знал: сейчас я лишаю себя последней надежды на то, что Азиз когда-нибудь снова вернется ко мне. Но что мне оставалось делать? Если бы я поддержал безрассудство принца, то нарушил бы клятву, данную его отцу.
У Азиза дернулась щека. Он сжал кулаки и медленно выдохнул. Затем кисло улыбнулся и потрепал меня по щеке.
— Ладно, Самуил, будь лекарем, коли ты выбрал себе такой удел. Ну а я стану эмиром. — Он прикрыл куфией свое прекрасное лицо и, понурившись, поспешил прочь.
Я остался у могилы один. Снаружи за воротами слышались горестные причитания и крики толпы, собравшейся, чтобы оплакать кончину Салима. Один из могильщиков уронил лопату. Звякнул металл. Громко каркая, в небо поднялась стая ворон.
С тяжелым сердцем я отправился в иудейский квартал. «Какой же мерзкой жизнью я живу», — думалось мне. Я пребывал в таком отчаянии, что даже наше великое строительство казалось мне пустой, напрасной затеей, лишенной подлинного содержания. Мне очень хотелось повидаться с матерью и отцом. Мне хотелось жить как все. Впервые с того момента, как я познакомился с Азизом и Паладоном под смоковницей, у меня возникло желание побыть среди своих. Мне захотелось домой.
Но когда я вернулся, мои родители приняли меня как высокородного господина, почтительно поднося яства, которые едва ли могли себе позволить. Глаза у них блестели от гордости за сына. Я ел в тишине, которую родители изредка нарушали всякими нелепыми вопросами о жизни во дворце. На следующий день наш дом заполонили незнакомые мне люди, желавшие заручиться расположением влиятельного царедворца, коим полагали меня.
ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ
Аль-Андалус, 1080–1086 годы
Повествование
В котором я рассказываю, как принц очаровал народ и как монах обрел жизнь вечную.
Еще целую неделю на улицах города звучали пронзительные завывания плакальщиц. В мечетях, синагогах и церквях толпился народ, молившийся за душу почившего Салима. Мимо его особняка под мерный барабанный бой проходили траурные процессии. У дверей громоздились груды роз, которые приносили люди в знак соболезнования.
Порой выражение всеобщей скорби казалось мне чрезмерным. Да, Салим прекрасно управлял страной и был выдающимся полководцем, обеспечившим эмирату долгие годы мира, процветания и порядка, но он был человеком суровым, холодным, и потому его скорее уважали, чем любили.
Эмир Абу почувствовал, что истерия, воцарившаяся в городе, порождена не только скорбью по умершему Салиму, но и страхом, вызванным неуверенностью в будущем. Многие государи, как плохие, так и хорошие, тонко чувствуют умонастроение народа. Абу не был исключением. Да, он себялюбиво предавался телесным наслаждениям и не особенно интересовался каждодневными вопросами управления государством, но всегда чутко улавливал малейшие изменения в жизнеощущении людей. В этом он очень напоминал мне лекаря Ису, обследующего пациента. В реакции народа на смерть визиря он уловил симптомы, свидетельствующие о тревоге, поселившейся в сердцах людей.
Вслед за визитом делегации кастильцев последовали новости о падении Толедо, а потом в скором времени скончался визирь. Все это лишило жителей Мишката душевного равновесия. На базаре только и говорили что о неминуемой войне. Абу почувствовал — людям надо дать понять, что миру, процветанию и порядку в государстве ничего не угрожает.
Первым делом он вызвал в зал для аудиенций своих родственников, советников, военачальников, факихов и даже кое-кого рангом пониже (именно так я и оказался в числе приглашенных). Никаких речей он произносить не стал. Вместо этого объявил о своем решении: Азизу предстояло стать новым визирем.