- Ради всего святого! - вскричал молодой человек при виде ее потухшего взора. - Попробуйте еще раз! Вы не представляете, как это важно... прошу вас... чем я могу вам помочь?
Он был ужасно расстроен. Де Вайле, превозмогая слабость, вновь пристально поглядела на него.
- Я попробую, конечно. Но сначала ты должен мне кое-что рассказать...
* * *
-...Меня поманили именем Хораса, - Никса Маколей сдерживал гнев, - и я забыл обо всем на свете. В результате я целый час прождал в пустой квартире, где так никто и не появился. Тем временем друг мой пропал... он не вернулся ко мне в дом и вот уже два дня не дает о себе знать. И хотя я совсем не понимаю, в чем тут дело, но теперь уверен, что он попал в ловушку. Этот человек, Басуржицкий, наверняка был пособником Хораса... если, конечно, то, что вы говорите, - правда, сударыня, и бедный Овечкин находится сейчас там же, где и Хорас...
- Так оно и есть, - невозмутимо сказала Де Вайле.
- Но зачем... - растерянно начал Никса.
- Зачем... скажи-ка мне, красавчик, как сумел ты определить, что Овечкин твой наделен магической силой? И не его ли имел ты в виду, сказавши, что от меня исходит такая же?
- Да, сударыня. А определить это мне помог талисман... фамильная драгоценность Маколеев. Он откликнулся на вас так же, как и на Овечкина.
Колдунья оживилась.
- Талисман... Нельзя ли мне глянуть на него?
- Пожалуйста.
Никса Маколей расстегнул воротник рубашки и извлек на свет Божий оправленный в серебро и подвешенный на цепочке стеклянный кубик, в котором Михаил Анатольевич Овечкин без труда узнал бы родного брата своей странной и милой сердцу "игрушки", найденной в Таврическом саду. Только стекло его отливало зеленью, в то время как кубик Михаила Анатольевича был бирюзового оттенка.
Де Вайле же при виде кубика тихо присвистнула.
- Понятно, - сказала она. - У твоего друга, король, был при себе такой же. Вот и вся причина его "магической силы".
Никса изумился.
- Вот как! И у вас, сударыня...
Колдунья кивнула.
- Я знаю, что за талисман у твоего Овечкина. И даже знаю, где он его взял...
Это Никсу не интересовало. На лице его вдруг выразилось сильнейшее беспокойство.
- Значит, он и вправду не лгал... никакой он не чародей! Бог ты мой... так ведь ему грозит тогда настоящая опасность!
Он нервно выпрямился.
- Сударыня, я прошу вас... приложите все усилия - разыщите его! Я должен его защитить! И как я сразу не понял... Хорас продолжает издеваться надо мной!
Де Вайле усмехнулась.
- Я помогу тебе, король. Тебе нужен Овечкин, а мне нужен его талисман... думаю, это недорогая цена за спасение твоего друга.
Никса недоуменно поморгал глазами, глядя на нее.
- Я думаю, он должен решить это сам...
- Он решит, - с непонятным весельем в голосе сказала Де Вайле. - Он решит! А ты ступай домой, король, и жди. Мне нужно отдохнуть, собраться с силами. И думаю, что не позднее завтрашнего дня я принесу тебе весть...
Ей многое стало ясно. И глядя вслед молодому королю, Де Вайле думала о том, что Доркина искать уже не придется. Вернее, искать она его будет там же, где и Овечкина с талисманом. Баламут наверняка напал на след Тамрота возможно, сыграл свою роль тот защитник и друг, которого предрек ему при расставании Гиб Гэлах, - и тоже попал в ловушку. В этом она почти не сомневалась. Но что останется от двоих людей и одного талисмана к тому времени, когда она их разыщет, - известно было одному только дьяволу. Могущество Хораса, врага Никсы Маколея, было впечатляющим... карты, которыми она пользовалась при последнем гаданье, умерли навсегда - теперь она это знала. И работа ей предстояла... Де Вайле поморщилась. Она собрала последние силы и перенеслась в свое убежище прямо с того места, где была, пренебрегши всякими правилами скрытности и тайны. Хорошо еще, что стояла она в тени дома и никто не заметил внезапного исчезновения старой цыганки, как будто растворившейся в этой тени.
ГЛАВА 11
Михаила Анатольевича настигла любовь, но он был весьма далек от понимания этого.
Никогда в жизни не думая о любви, ничего не знал Овечкин ни о формах ее, ни о мгновениях ее зарождения, ни о становлении и смерти, ни о силе воздействия ее на душу человека, ни о сопутствующих ей восторгах и муках. И теория и практика любви равно были для него terra incognita, и можно смело сказать, что прожив в сем блаженном неведении тридцать пять лет своей жизни, никогда бы не догадался Овечкин о том, что с ним теперь произошло, если б кому-нибудь не вздумалось открыть ему глаза. А такого человека поблизости не нашлось.
И потому, постояв в оцепенении перед открытым окном в своем новом жилище и возвратившись через какое-то время к реальности, оставался Михаил Анатольевич все в том же блаженном неведении относительно своего состояния. Одно только он знал совершенно твердо - Басуржицкий заблуждается. Его жена абсолютно здорова. Разумеется, он не мог бы сказать, на чем основывается такая его уверенность и вряд ли рискнул бы отстаивать свое мнение перед специалистом. Но всею душою был он отныне на стороне Елены Басуржицкой и, едва придя в себя, сразу задумался, каким образом можно помочь девушке снять с себя клеймо сумасшествия.
Правда, он слишком мало еще знал о ней. Михаил Анатольевич скорбно покачал головой, отошел от окна и присел на кровать. Ему предстояло познакомиться с ней поближе, услышать ее историю - а в наличии очередной удивительной истории он почему-то нисколько не сомневался, - и только тогда уже начинать ломать голову над выходом из положения.
А положение оказалось гораздо серьезнее, чем представлялось Овечкину, и убедился он в этом очень скоро, тем же вечером.
Когда туман в голове окончательно рассеялся и Михаил Анатольевич снова начал мыслить трезво и ясно, все решив для себя относительно состояния душевного здоровья Елены Басуржицкой, вспомнил он и о Никсе Маколее. И ужасно забеспокоился. Что ж он тут сидит... надо позвонить хотя бы, узнать у бабы Веры, не возвратился ли король, а если возвратился, то как там у него с Хорасом? И вообще, может, сегодня ночевать тут ему не обязательно и можно съездить повидаться с Никсой, заодно и рассказать ему... И Михаил Анатольевич решительно поднялся с кровати и направился к выходу, не предвидя никаких препятствий невинному своему желанию повидаться с другом.
Однако первое же препятствие явилось ему в виде запертой на три замка двери, ведущей из половины Елены в остальную часть квартиры. Это смутило Овечкина, но ненадолго. Он увидал кнопочку звонка на дверном косяке и, справедливо рассудив, что она предназначена для вызова кого-нибудь с той стороны, без колебаний нажал на нее.
Результата не было так долго, что даже безропотный Михаил Анатольевич потерял терпение. Он позвонил еще раз. И еще раз. Наконец по ту сторону двери зазвенели ключами, защелкали замками и препятствие было устранено. Но не совсем.
Овечкин ожидал увидеть Басуржицкого, однако перед ним предстал темноволосый подросток-секретарь. И подросток этот стоял на пути, загораживая проход, и молча, без всякого выражения на лице, смотрел на Михаила Анатольевича, словно ожидая чего-то.
Михаил Анатольевич тоже подождал немного, сам не зная чего. Потом сказал:
- Мне нужно к Даниилу Федоровичу.
- Зачем? - спросил подросток, не дрогнув ни единым мускулом гладкого своего лица.
- Как, то есть, зачем? - растерялся Овечкин. - Мне нужно позвонить... да и сказать кое-что Даниилу Федоровичу!
- О чем?
- О том, что мне нужно съездить домой! Я не понимаю тебя, мальчик...
- Подождите, - сказал тот. И дверь перед носом Михаила Анатольевича вновь захлопнулась.
От удивления он даже разинул рот. Что это такие строгие тут порядки? К чему это?
На этот раз ждать пришлось недолго. Михаил Анатольевич еще не успел справиться с неприятным чувством, как мальчик явился и жестом пригласил его выйти. И пройдя за ним по пятам через всю эту огромную квартиру, очутился наконец Овечкин в кабинете Басуржицкого, сидевшего за письменным столом с озабоченным видом. Но заботили его как будто вовсе не нужды Михаила Анатольевича.