Арман спал и не боялся за писаря, потому что писарь был напротив него. Во сне, однако же был. Этот человек, чьего имени они так и не узнали, был единственным относительно светлым пятном в тёмной комнате. В самом углу, где обычно предпочитал сидеть, находился он, прямой и равнодушный, с книгой в руках. Писарь сидел и смотрел на Армана, Арман лежал и смотрел на писаря.
Во сне тоже можно думать, тем Арман и занялся. Дела шли не очень хорошо: наместник чем-то отравил их или наслал дурман, значит, не будет ни историй, ни гостеприимства. Плохо, что вышли из строя все трое, но писарь защищён множеством чар, а ещё может вернуться Адель… вряд ли она останется в доме Клозе на всю ночь, это совсем не в её духе. Остаётся только ждать подмоги или утра. Арман попытался пошевелиться и не смог, пришёл к выводу, что это точно дурман, злой сон или какая-нибудь сон-трава. Такое случается, когда во сне лежишь и не можешь сдвинуться с места, а ещё на тебя кто-то смотрит… Кто-то невидимый. В случае Армана это был писарь: его ведь всё равно что нет. Время тянулось мучительно медленно, и ему постепенно становилось страшно.
Это был не тот страх, который атакует с налёта, прошибает холодным потом и валит с ног, заставляет сердце колотиться быстрее. Это была долгая, хорошо продуманная пытка. Сначала он лениво осознавал, что спит и беззащитен, постепенно приходило осознание, что пошевелиться он тоже не может; ещё через какой-то неимоверно долгий срок Арман уверился в том, что у него свело все конечности и скоро они заболят, а он не сможет их даже размять. Не сама боль, но преддверие боли заставило его дышать чаще, не выходило и это: лёгкие застопорились, словно в механизм попала зловредная соринка, и воздух входил-выходил со скрипом, через раз. В грудине тоже тревожно заныло. Это всё ещё не боль, но он бы многое отдал, чтобы испытать её саму вместо неприятных предисловий к настоящему страданию. Было тихо. Арман закрыл и открыл глаза.
Крик рванулся из груди и не достиг губ: в следующее мгновенье над ним нависал господин писарь. Арман чуть не сошёл с ума, увидев над собой в чудовищной близости вытянутое осунувшееся лицо с бездонными глазами. Безразличный и немой, писарь ничего толком не делал — только смотрел, но Арману казалось, будто ему вводят иглы под ногти, настолько это было неприятно, настолько это хотелось прекратить.
— У… йди… — с трудом проговорил он. Писарь моргнул, давая понять, что слышал, и круто, по-совиному повернул голову, изучая спящего. Арман старался убедить себя, что ему только неуютно и немного странно, но было совсем не так. Взгляд писаря стал совсем живым: он бегал по прикрытому одеялом телу, ощупывая каждую вмятину и каждую выпуклость, и Арман чувствовал себя так, словно его препарируют заживо. Потом писарь отошёл от скамьи, заложив руки за спину, и медленно прошёлся туда-сюда.
Он думал. Но он не должен был этого делать.
Размышления на лице этого человека отпечатались довольно резво: Арман догадался, что он сначала наслаждался своей подвижностью, затем привыкал к ней, потом в нём пробуждался и угасал интерес к одному из своих неизменных охранников. Хотелось кричать от ужаса — заклятья спали, и писарь оказался совсем другим. Опасным! Самым опасным человеком для книги… вот о чём говорил Берингар.
— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал писарь. Голос его, правда, был тусклым и унылым, но живость в глазах заставила Армана поёжиться, насколько он мог. На его глазах писарь взял запечатанную, замотанную ремнями и увешанную амулетами книгу и повертел её в руках. — Крайне любопытная, гм, вещица…
Ничего жуткого не происходило, но Арман уже не мог контролировать себя: он испытывал такой ужас, что непрошеные слёзы выжигали глаза. Его бы трясло, если б тело могло трястись, однако оно оставалось запечатанным в своей неподвижности, и недоделанные, какие-то неполноценные конвульсии причиняли только боль. Перед глазами то темнело, то светлело, дышать становилось всё трудней. Если бы кто-нибудь спросил Армана, как он себя чувствует, он бы признался, что чувствует себя умирающим.
Писарь ещё пару раз хмыкнул и попытался открыть книгу. Не вышло — нахмурился и стал изучать защищённый переплёт. Арман не мог понять, почему этот человек не может взломать защиту, но в то же время был несказанно рад этому: он был уверен, что либо писарь спятил, либо это больше не писарь. К этому моменту он напрочь забыл, что спит: слишком реалистичным казалось происходящее и слишком страшным оно было.