Мысли об этом казались чем-то запретным, будто она рылась в чужих секретах. Покрепче сложив ладони в молитвенном жесте, Адель ненадолго подняла лицо, скрытое чёрной вуалью. Вместо злости на то, что она стоит здесь, преклоняясь перед несуществующим божеством, в окружении икон, она чувствовала лишь страх и надежду. Случись с Арманом что-то по-настоящему плохое, ей бы сказали… Милош всех убил, и он не стал бы врать… Лаура, при всех своих недостатках, хорошо относится к брату и добьётся того, чтобы монахи его не трогали, словами или слезами. Писаря ничем не проймёшь, книгу не сожжёшь и не утопишь, а люди на большее не способны. Писарь… брат, наверное, просто устал, ведь перевоплощаться в мужчин ему гораздо проще. Если только дело не в том, сколько чар наложили на писаря, но таких тонкостей Адель не знала — не знал их и сам Арман до тех пор, пока не пробовал.
Тишина, полумрак и запахи успокаивали — обычная целительская практика, если не привязывать это к Богу. Адель прикинула, сколько сейчас может быть времени. Стемнело ли уже? Темнеет сейчас позже, скоро лето… Они ничего не ели с самого утра. Почувствовав голод, Адель подумала сначала о еде, потом об удобной постели, но всё это зависело от того, найдёт ли Берингар безопасное укрытие. Сомневаться в этом было глупо, Адель и не сомневалась — она боялась.
Глубокий, потаённый страх поднял голову и укусил, как тогда, в проклятущей деревне Никласа. На месте у Адель не было времени подумать о том, почему она испытывала его, зато в пути оказалось много свободных часов. Она, привыкшая ненавидеть всё живое и презирать близость с мужчиной, приученная к тому, что никто не положит глаз на ведьму, воспитанная собой наедине с братом, — она никак не могла такого ожидать, в первую очередь от себя. Адель отчётливо помнила, как ненавидела Берингара за то, что он нарушил их привычную жизнь, следил за каждым жестом и просто за то, каким он был, и эти воспоминания с треском сталкивались с тем невыносимым ужасом, который она испытала после порчи. Разве можно так бояться за кого-то, кроме Армана? Бояться до трясущихся поджилок и до тошноты, бояться не успеть, бояться не помочь?.. Презрение и ярость прошлого шли вразрез с болезненным страхом настоящего, а между ними лежала пропасть, которой она не помнила.
В голове было пусто, но сердце колотилось в странном ритме именно с тех пор. Этого Адель не могла понять.
Другие прихожане появлялись и исчезали, молились вслух или про себя, громко или тихим шёпотом, ставили свечи и целовали иконы. Адель не шевелилась, но в их понимании она сейчас находилась ближе к Богу больше, чем кто-либо во всей Фрауэнкирхе. Пусть она не понимала многого — чувства, всю жизнь руководившие ею, подвести не могли. Адель не видела причин, заставивших её переменить своё мнение, но видела в отражениях зеркал свой тревожный взгляд и непривычно розовеющие щёки. Адель не касалась своих воспоминаний, которых не было, но, стоило ей притронуться к сильной бледной руке, помогающей выйти из кареты, её бросало в жар. Адель ничего не знала, но она и не хотела знать: сейчас было важно лишь то, чтобы выжил и уцелел не только брат… Ту смесь страха и привязанности, что она испытывала к Арману, Адель не колеблясь называла любовью. Всегда. Ощутив то же самое к другому человеку, она не поверила самой себе, только верь, не верь, а истина перед глазами.
— Уф, — вместо божественного откровения сверху послышался голос Милоша. — Не думаю, что кто-то когда-то лгал в церкви больше меня. Ты как?
Адель подняла голову и посмотрела на него тусклым взглядом. Она как раз думала о том, что забыла самое важное — что-то, чего Берингар не мог восполнить, даже рассказав во всех подробностях. Милош окинул её критическим взглядом и вздохнул.
— Понятно. Пойдём подышим воздухом, на пороге с нами ничего не случится, а здесь спятить можно.
— Я не уйду…
— Они будут в порядке, идём.
Они вышли и уселись бок о бок на ступенях церкви. Площадь погружалась в темноту постепенно, окружённая бисером фонарей. По мощёным улицам цокали копыта, в отдалении шумел фонтан, тут и там ходили важные мужчины в высоких шляпах и женщины, одетые в неудобные платья, без которых не могли выйти в свет. Здесь мешались торговцы и чиновники, брезгливо взирающие на всех из окошка своей кареты, военные и гражданские, бедные и богатые; бродяга просил денег и подсказать дорогу, и вокруг него быстро образовывалась пустота, как и вокруг ищущих кого-то полицейских. Адель задрала голову и увидела небо и краешек купола. Если все эти люди не врали, сверху вниз на площадь смотрел Бог.