Адель заставила себя вспомнить Мец.
Стало очень жарко, словно от огня. Кусочки витражей, исцарапанные руки, отчаянные глаза брата — будто ударило по мозгу яркой вспышкой. Но это она помнила, зачем заново проживать всю боль?! Она малодушничала, отворачиваясь от прежней вины, но смотреть на это сейчас было невыносимо. То, зачем она пришла, тоже вряд ли будет простым… Но управлять своим трансом Адель не умела, а Генриху не было доступа в её сознание — он был как руководитель театра, глядящий не из зала, а из-за кулис.
Отмучившись с церковью, Адель ощутила ни с чем не сравнимое чувство полёта. Это было как во сне — на самом деле она сидела на простом деревянном стуле и таращилась на Генриха, но всё тело чувствовало себя так, будто оно парит, летит, взмывает ввысь до ужаса и резко пикирует вниз, опасно задевая верхушки деревьев. Пару раз она касалась животом земли и видела острые камни прямо перед глазами, но потом её снова подбрасывало вверх… Значит, вот каково это было. На шабаше, на метле, Адель ощущала куда больше контроля. После Меца её сознание раздвоилось до предела, одна часть едва не оторвалась от другой — бешеная, исполненная злобы половина не до конца отпустила ту, которая пыталась от неё убежать. Вот так и бежала она до самой границы — то ли за собой, то ли от себя.
Когда она рухнула в поле, угодив в засеянную борозду, что-то изменилось. Теперь Адель из настоящего могла видеть себя со стороны, при этом держа едва уловимую связь с собственной памятью — она чувствовала себя разбитой и лежащей, измотанной душевно и телесно, чувствовала всё то же, что и тогда, но параллельно была сторонним наблюдателем.
К ней подходили люди в простых одеждах, ругались, жалели, пытались поднять — и, в конце концов, не трогали. Адель билась током, а ещё у неё дымились волосы и пятки. Неизвестно, что собирались делать эти люди: ни в прошлом, ни в настоящем Адель их не слышала, но в какой-то момент они ушли, а позже босоногий деревенский мальчишка привёл Берингара. Тот выглядел не лучше: полы плаща в грязи, на плечах какие-то веточки.
Какое-то время она ничего не видела, не слышала и не ощущала, только присутствие тени на щеке намекало, что сверху кто-то стоит. Вскоре немоту касаний сменила обволакивающая ткань. Несколько осторожных, почти боязливых прикосновений к запястьям, щиколоткам, шее. Сердцебиение, холодные руки… Надавили на синяк. Было немного больно, но у неё не нашлось сил пошевелиться, только дрогнули веки. Боль тут же исчезла.
Он ушёл и вернулся, оставив сторожить местного мальчишку. Адель смутно слышала звон монет и непривычно резкий тон: «Если хоть что-то с ней случится…» Вдалеке — лошадиное ржание, свист кнута. И вода; слух, повреждённый шумом разрушений и гулом собственной крови, пробудился окончательно и теперь доносил звуки со всех сторон. Ей отчаянно захотелось пить.
Мальчишка на просьбу не среагировал — боялся отойти. Видимо, в самом деле боялся, судя по перекошенному лицу. Адель на какое-то время потеряла если не сознание, то самоощущение (в настоящем стало темно), а очнулась уже в объятиях Берингара, который как раз намеревался отнести её в карету. Тогдашней Адель и в голову не пришло обратить на это внимание — она могла думать только о воде, как же пламя обезвоживает, думала она, пить, пить, пить. Нынешняя поневоле вздрогнула и сцепила пальцы в замок. Было в этом жесте столько нежности, она и представить себе не могла… Есть разница между тем, чтоб подхватить и донести, и тем, чтоб бережно взять на руки. Берингар делал и то, и другое. Может, поэтому он оставался таким загадочным? Не лгать никому и делать только то, что нужно…
Одна Адель очнулась. Вторая — внутренне подобралась: она одновременно боялась и жаждала увидеть правду.
— Пить…
— Сейчас.
— Скорее!
— Потерпи ещё немного.
Адель передёрнуло от того, какой требовательной и капризной она была даже в состоянии полутрупа. Но это настроение, как всегда, быстро сменилось другим: на смену ему пришла полная апатия, пустой взгляд и непреодолимое желание умереть. Она уже не пила сама, пришлось помогать. Адель из настоящего смотрела на эту сцену со смесью стыда и презрения к себе, в то же время она не могла не обращать внимания на то, как бережно и терпеливо к ней относится Берингар. Какое терпение выдержало бы столько взрывов, за которые, к тому же, приходится отдуваться? Это уже зовётся иначе.