— Мне страшно жить.
— Не бойся.
— Мне страшно жить, пока я всё время… убиваю, и разрушаю, и…
— Ничего не бойся.
— Это неправда, Адель. Ты способна на большее… То, что у тебя отняли, то, что тебе не позволили приобрести — это несправедливо, обидно и страшно, но это не повод прекращать жить. Есть люди, которые любят тебя, и неважно, знаешь ты об этом или нет, — голос Берингара не дрогнул и не надломился, для этого он был слишком хорошо вышколен, только стал много тише — ещё тише, чем прежде. — Обещаю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе.
— Зачем? Зачем мне помогать?.. зачем?..
Дура, мысленно взвыла Адель. Он уже всё сказал. Он сказал больше, чем всё…
— Ты не заслужила этой боли. Презрения старейшин и всех магов, недопуска на шабаш, ненависти к самой себе, ты этого не заслужила, — Берингар немного отклонился, нащупал твёрдую землю и медленно встал, всё ещё держа Адель на руках. В настоящем нелепо подумалось, что в такой позе должны были страшно затечь ноги. — Это было первое, что я подумал, когда увидел тебя. Теперь идём. Кажется, ты всё равно этого не запомнишь…
Это было так. Адель в самом деле запомнила лишь одну фразу, и то — вспомнила по случайности, потому что Берингар её произнёс. По её поведению было очевидно, что она с трудом осознавала произошедшее и вообще забыла всё под действием страха и боли, и всё равно было немного совестно. Немного ли? При мысли о том, что Бер всё это время жил так, словно ничего этого не было, и намеревался жить так и дальше, не рассчитывая на её благосклонность, стало нехорошо. И злиться на него за это молчание Адель была не в силах — при том, как она вела себя в здравом уме, ни один человек на земле не надеялся бы даже на доброе слово, не говоря уж о чём-то большем.
Наконец-то она поняла источник своего чувства. С той же силой, с какой она прежде ненавидела, теперь она любила; внутреннему огню Адель было всё равно, брёвна или хворост, он пылал одинаково сильно и с полной отдачей, все враги должны были умереть, все друзья должны были выжить. Друзья… пожалуй, другом она могла назвать одного Милоша, но были люди, которые были ей дороги куда сильнее. В чувствах Адель нашлось место и беззащитному эгоизму, и личной самоотверженности — нерастраченное пламя, которое в своём лучшем и худшем проявлении доставалось одному Арману, теперь могло позволить брату дышать спокойно. Любила ли она? Более чем. Прежде никто, кроме Армана, не видел в ней что-то большее, чем бешеное чудище. И никто не пытался открыть ей на это глаза… Адель пугала и одновременно кружила голову эта немая преданность, непреклонная и безответная — Берингар был готов к тому, что ответа не будет, и всё равно продолжал оберегать её. Никогда прежде Адель не сталкивалась с таким отношением, никогда прежде сама не испытывала подобного; будь ей всё равно, она бы вслепую пользовалась чужой любовью в своих целях, сейчас же ей этого вовсе не хотелось. Она стыдилась того, что может поделиться столь малым, и силилась понять, что такого увидел в ней Берингар, чтобы отдать ей своё сердце.
В том, что оно у него было, уже не осталось никаких сомнений. Адель корила себя за то, что не замечала этого прежде: само по себе умение Берингара скрывать свои чувства не было чем-то редким, достаточно посмотреть на Армана, просто для одного это привычка, а для другого — профессиональное качество, поддающееся контролю.
— Слышь, фройляйн, — гнусавый голос Генриха вырвал её из транса. — Тут это, пора бы уже сваливать. Не изволишь?
— Изволю, — Адель резко поднялась, чувствуя себя одновременно очень хорошо и очень плохо. — Ты точно ничего не видел?
— Ничего, — Генрих замялся и добавил: — Но если б ты таким взглядом не сквозь меня пырила, а на меня… я б не сдержался.
— Ага, — сказала Адель и перегородила ему проход к двери. Она стояла, скрестив руки на груди, и щурилась на Генриха с сомнением во взгляде. — Ну-ка, колись. Как ты это сделал? Я не могла увидеть себя со стороны, но там рядом точно никого не было. Что за посторонний взгляд?
Генрих прерывисто вздохнул. Он любовался раздраженной ведьмой и подумывал о том, как бы им и вовсе не выходить из комнаты, но в то же время боялся и её, и её спутников. Для того, чтобы беречь секреты своего мастерства, он оказался простоват, поэтому пожал плечами и гордо промямлил что-то про память духовной ауры, которая не зависит от такой ерунды, как зрение или слух; она, мол, окружает человека всегда и везде, и незримая площадь у неё шире. Какая площадь? Ну, вот Адель не видела себя со стороны, а эта аура как бы… (здесь была пауза на то, чтобы справиться с потоком «как бы») Как бы вокруг Адель, и из вот этого самого круга можно выкурить то, что было забыто головой и телом.