— Милошек, — растрогался пан Росицкий, претерпевая мучительную внутреннюю борьбу между приступом нежности и своими понятиями об общественных приличиях. — Ну люди же смотрят. Я думал, ты вырос…
— Да, пап, — невнятно пробормотали ему в плечо. — Именно это я и сделал.
Когда они наконец расцепились, церемония началась, и пан Росицкий поспешил отойти. Ему выпала возможность поглядеть на всех со стороны, и он ею воспользовался с радостью. Помимо Милоша и Берингара, которых он уже видел, здесь были и Гёльди, и внучка Хольцера. Лаура казалась отстранённой и немного грустной, но вряд ли из-за того, что миссия кончилась: об этом говорил её нежный взгляд, посланный деду, а также то, что она старалась держаться в стороне от остальной группы, хоть их и выстроили всех рядом. Пану Росицкому стало жаль, что девочка так и не прижилась в компании, но что ж, не всем дано, не всем дано. Только в сказках бывает так, что все живы и довольны, напомнил себе он.
Aдель и Aрман смотрелись куда увереннее, чем в прошлый раз: сестра больше не обращала внимания на шепотки и взгляды и победно улыбалась, да и братец вёл себя более раскованно. Пан Росицкий не знал, почему он так уверен в этом, но ему казалось — все вынесли из своего путешествия больше, чем рассчитывали.
Тем временем старейшины торжественно вели в центр зала господина писаря с книгой в руках. Выглядел тот жутко: совсем бледный и местами жёлтый, с пустыми запавшими глазами, какой-то высохший и худой. Только кисти рук казались плотнее, но то они опухли от частого письменного труда. Пан Росицкий покачал головой; его утешало, что этого человека вот-вот освободят, но сколько ему придётся поправлять здоровье? Будет ли он гордиться тем, что сделал? Нужно позаботиться о том, чтобы этому господину дали лучшие условия. Была у пана Росицкого навязчивая мысль, что об этом собрание тоже не подумало, вопреки всем красивым словам.
Но пока всё шло хорошо. Разные маги, в своё время наложившие чары на писаря, вставали по очереди в кружок вокруг него и снимали свои заклятия. Пан Росицкий в этом не участвовал, но ему приходилось то и дело вжиматься в стену, пропуская то Юргена Клозе, то Эрнеста Хольцера, то Роберта Хартманна, то Вивиан дю Белле. К счастью, Чайома стояла в стороне, и пропускать её ему не пришлось. Оставались последние штрихи — триумвират главных старейшин воздел руки и монотонно запел… Пан Росицкий подался вперёд, силясь разглядеть лицо писаря. Он-то думал, что снятие чар будет постепенно высвобождать запечатанную волю, память и имя, но внешне книгописец не менялся никак, только стоял и равнодушно ждал, глядя перед собой.
В один момент господин писарь выпустил из рук книгу: она упала аккурат на бархатную подушку у него под ногами.
— Луи-Станислав Антуан де Рец де Арманьяк, — провозгласил старейшина. — Ты выполнил свою работу, и отныне ты свободен! Мы возвращаем тебе…
Что они собирались вернуть, почтенное собрание так и не услышало. Вопреки ожиданиям, поименованный Луи-Станислав не очнулся, когда его позвали, и не изменился в лице, и взгляд его не оживился выражением радости или страха. Когда прозвучали заветные слова, этот человек не шевельнулся, не открыл рта и даже не моргнул — только рухнул, где стоял, на устланный коврами пол, и теперь бездонные глаза глядели на потревоженный мягкий ворс. Господин писарь был мёртв.
XIII.
«Как можно спасти магию, если предрешено обратное? Саму магию — никак, но что такое магия? … Это наш общий дар, передающийся из поколения в поколение или приобретаемый в ходе жестоких первичных ритуалов. Общий дар — это знание, как именно колдовать, как вершить все те чародеяния, на которые мы способны. Каждый из нас — маг по-своему, и у нас нет единого свода правил, что бы ни думали об этом люди. … Мы можем сделать больше: записать и сохранить все возможные истории о волшебстве от его рождения до его же смерти».
Книга чародеяний, введение.
Записано со слов Берингара Клозе.
***
Неизбежное разложение больше ничто не сдерживало, и запах разнёсся по залу. Это стало первой мыслью Адель посреди воцарившегося смятения. Те, кто мог говорить, шёпотом и в полный голос обсуждали смерть писаря, для кого-то внезапную, для кого-то — очевидную с самого начала. Кто не мог — тупо глазели на недвижное тело и ждали, что оно всё-таки поднимется. Адель ждала, что старейшины сделают хоть что-то, но они тоже отошли и смотрели, собираясь с мыслями и молча…