«Понимаю», подумал Арман. «Не уничтожает, потому что уничтожать там нечего». Обычно он не думал о себе в таком ключе, всё-таки самоуважением природа его не обделила, но не стоило давать себе волю и размышлять так много. Арман любил и ценил Лотту за то, что с ней можно рассуждать о чём угодно, но иногда они забирались в такие дебри, что обоим становилось неудобно… Сегодня настал его черёд.
Арман не позволил себе упасть в эту пучину слишком глубоко, поэтому неизящно перевёл тему:
– Мы все понимаем это по-своему, как по-своему видим мир. Вот скажи…
– Да? – встрепенулась Лотта. Она выпила достаточно, чтобы открыто и без стеснения смотреть ему в глаза, и медовый взгляд напротив растопил душу Армана и почти отвлёк его от мрачных мыслей, которые никто не звал.
– На какую птицу я похож?
Ведьма посмотрела на него с некоторым удивлением, а потом прыснула, склонившись над бокалом. Арман не знал, что именно её развеселило, но заразился немедленно. Зеркало… или живой человек. Нет, Лотта не позволяла кому-то подражать себе, значит, он всё-таки что-то может сам!
– Дай подумать, – отсмеявшись, сказала она и откинулась на резную спинку стула. Тусклый свет лампы падал на её волосы, скулы, кончик носа, подчёркивал задорно мерцающие глаза. Её глаза вообще были чудом по скромному мнению Армана Гёльди: меняли оттенок от дубового до солнечно-золотистого. Конечно, он знал, что цвет глаз человека зависит от многих факторов, и как оборотень он этим пользовался, но… Мысли разбегались во все стороны, когда он смотрел на Лотту – на такую Лотту.
– Филин, – наугад сказал Арман, и девушка снова засмеялась. – Или сыч. Или…
– Прекрати… какой ты сыч!
– Всего лишь вспоминаю, как меня называли прежде, – протянул Арман и покосился на бутыль вина. Наверное, им хватит. – Ну? Мне нужна помощь знатока.
– А следопыт твой в птицах не разбирается? – Лотта снова приподняла бровь.
– Не знаю. Не спрашивал, – честно ответил он. – Но у меня как-то нет желания вваливаться к ним в дом задавать такие вопросы.
– Ой, не смеши меня! Как представлю…
– Ты не представляешь самого худшего, – покачал головой Арман. – Если Адель покрутит пальцем у виска… Берингар-то в самом деле задумается… и отвечать будет долго и обстоятельно!
В этот раз хохотали оба, причём довольно долго. Разлука с сестрой не проходила бесследно, но сейчас Арман Гёльди более всего на свете желал знать, на какую птицу он похож.
– На грача, – заявила Лотта, перестав пристально его разглядывать. – Точно, ты вылитый грач. Чёрный и пушистый…
– Чёрный и пушистый?!
– Не перебивай! Между прочим, если бы ты иногда изволил смотреть на себя в зеркало, не удивлялся бы… Умный, – чуть подумав, добавила она. – И загадочный. И ещё…
Арман ждал чего-то невероятного. По всей видимости, зря.
– Клюв похож, – рассеянно заметила Шарлотта, сделав рукой неопределённый жест в сторону его лица. – Ну, как это у вас называется… нос.
Арман потерял дар речи.
– Не обижайся, – её смех показался виноватым. – Честное слово! Не люблю такие вопросы… не хотела тебя задеть. Меня матушка тоже однажды спросила, на какую птицу она похожа, а я, маленькая дурочка, так и сказала ей прямо – на курицу… Ну и крику было, Арман! Ты не представляешь! Она, наверное, до сих пор в обиде… А я сказала то, что вижу, без дурацких образов, которые люди сами додумывают птицам. Может, курица в нашем представлении не очень умна, но она славно заботится о потомстве, а окрас пёрышек – точь-в-точь волосы моей матушки… Ей, конечно, не понравилось быть наседкой… но и курица в случае опасности знаешь как заклевать может? То-то же.
– А отец твой на кого похож? – не вытерпел Арман, выдержав мало-мальски приличную паузу. Лотта немного помолчала и ответила:
– Да тоже на грача… – и улыбнулась, открыто глядя ему в глаза.
Они допили вино, съели что-то, что попалось под руку, и отправились в комнату в полутьме. Ливень перешёл в занудный дождь, став фоном для мыслей, слов, шагов и смеха; Мельхиор давно спал, сопел под столом в кабинете Армана, где для него был постелен специальный коврик. Арман и Лотта добрались до спальни и с весёлой неловкостью пьяных людей позволили друг другу переодеться по отдельности – здесь была и ширма, и женская сорочка, которую Шарлотта без зазрения совести (а точнее, с заделом на будущее) оставила в шкафу в первый же свой визит. Говоря по совести, они дольше витийствовали, чем переодевались, и отпускали остроумные шутки о возможной близости.
Комната выстыла, пришлось согреваться собственным теплом. Арман отогнал от себя мысли о том, как сейчас была желанна его гостья – он привык держать слово, а уж держать себя в руках выучился с раннего детства.