Честно говоря, Арман не понял её страданий – Агата и Шарль-Луи показались ему несколько заурядными, но вполне безобидными людьми. Матушка Лотты не проявила особого интереса к кавалеру дочери, а Шарль-Луи и вовсе сразу заспешил к столу. Самым смешным в их коротком разговоре было то, что Агата действительно напоминала курицу: что-то в её лице, будто стянутом к носу, делало её похожей на домашнюю несушку. Оно не казалось глупым, это лицо, но каким-то отсутствующим: когда Агата смотрела на дочь, её взор будто проходил насквозь, обращаясь к кому-то далёкому и невидимому, более интересному, чем Лотта.
– Ну и всё, – выдохнула Шарлотта, когда её родственники пошли дальше встречать знакомых. Разговор продлился не более пяти минут, и ничего примечательного в нём не было. – Не обращай внимания… Мне бывает тяжело общаться с матерью. Никто из нас в этом не виноват, и мы всё равно любим друг друга, но…
– Понимаю. Так бывает, – Арман приобнял её за плечи и решил, что сейчас самое время пошутить. – Не хочу обидеть твою матушку, но она в самом деле похожа на курицу.
– Я же говорила! – обрадовалась Лотта и, к его облегчению, рассмеялась. Непонятная тень ненадолго ушла с её лица. – Для меня почти все люди на одно лицо. Наверное, ты видишь их совсем иначе…
– Верно, – согласился Арман, скользнув взглядом по залу. – Все разные, даже близнецы. О'Лири, кстати, не близнецы?
– Нет, хотя очень похожи. Кормак младше Дарры на два года, – Шарлотта сделала большой глоток пунша и рассеянно зажевала кексом. Ей очень хотелось от чего-то отвлечься, и она по привычке заговорила о птицах: – Нет двух похожих птиц, как двух похожих снежинок. Их легко спутать, но никогда нельзя отождествлять. И голоса у них всяко приятнее людских…
– Ну-у, – скептически протянул Арман. Ему на ум пришло хриплое карканье вороны или гусиные вопли, весьма далёкие от мелодичного чириканья какой-нибудь певчей пташки.
– Согласна, не у всех… Дело вкуса. Ладно, – неожиданно решилась она, – лучше я расскажу тебе, чем буду молча об этом думать. У меня были братья… двое старших братьев, но они умерли от холеры. Чёрт их дёрнул тогда отправиться на восток! Мы узнали поздно… из чужого письма… Мне было лет пять или шесть. Я плохо помню их самих, но мама с тех пор никогда не была прежней… Это понятно, и всё-таки мне иногда обидно, что после их смерти я как будто ничего не значу для неё.
– Значишь, – с ходу ответил Арман. В его голове быстро сложились кирпичики чужих судеб, и из оговорок, рассказов, взглядов и одной короткой встречи получился правильный ответ. – Она не отпустила тебя даже на комиссию, потому что боялась потерять. Ты сама это сказала, не раздумывая.
Понятно и то, что Агата Дюмон не пожелала отпускать дочь в рискованное путешествие. Предыдущая вспышка болезни не проникла в Европу, но образ странника, погибшего от заразы вдали от дома, некоторым семьям был знаком. Арман подумал про себя, что на долю Лотты выпало горькое везение – о некоторых вещах легче узнать из письма, чем быть им свидетелем, особенно в детстве.
– Ты прав, – Шарлотта быстро коснулась его руки. – Иногда кто-то должен мне об этом напоминать. А братья… Вообще-то мне спокойно живётся без них. Я почти не скучаю по тем, кого не помню. Но иногда я смотрю на маму и вспоминаю всякие мелочи, и меня как будто… как будто обнимают их призраки, понимаешь? Я чувствую, что могла бы дурачиться с ними, гулять, проводить время вместе. Я могла бы плясать на свадьбе каждого из них и нянчить их детей, а потом знакомить… познакомила бы их с тобой. Но этого всего никогда не будет, – Лотта говорила быстро, проглатывая слова. Её одолевали не рыдания, но боязнь замкнуться в себе и больше никогда этого не сказать. – Какие-то сожаления о несбывшемся. Это глупо, скажи? Ведь многие рождаются без братьев и не скучают, а я вот… придумала себе всякую чепуху.
– Это не чепуха. – Арман дождался, пока она закончит, и заговорил вполголоса. Нужные слова сами так и просились к нему на язык. – Родиться без братьев и сестёр или потерять их – совсем разные вещи.
– Но ведь я очень плохо их помню.
– Можно скучать по тем, кого не помнишь, – пробормотал Арман. Он нечасто вспоминал о родителях, и, если б не Адель, и вовсе не представлял бы их при жизни – был слишком мал, когда их не стало.
Шарлотта подумала о том же и поморщилась с досадой:
– Прости… Я напрочь забыла, что ты сирота. Некрасиво вышло.
– Не извиняйся. Я не единственный сирота на свете, и мы все кого-то теряли, – Арман говорил от души, гораздо больше занятый её горем, чем своим. – Спасибо, что рассказала мне о братьях.