Адель дождалась, пока Берингар объяснит ситуацию тёте и Барбаре, пока Юлиана спустится на этаж слуг для повторного осмотра тела (не исключён и яд), пока они останутся одни. И задала главный вопрос:
– Если Ингрид действительно убили, кто это сделал и зачем?
***
В то же утро, пока Адель Гёльди ещё спала, Арман получил письмо.
Исписанный приятным разборчивым почерком лист бумаги лежал в плотном конверте, запечатанном сургучом. Наверное, изображение на печати что-то означало, но всех тонкостей колдовского быта Арман так и не постиг. Он прочитал короткое приглашение несколько раз, ища подвох, и не обнаружил ничего предосудительного. Можно было отказаться или проигнорировать условия, но это невежливо, и он начал собираться, стараясь разобраться в своих ожиданиях и чувствах.
После бала Арман спал спокойно, как будто пережитые потрясения вытолкнули из головы все прежние кошмары. Да и потрясений-то – кот наплакал, стыдно! Он так и не понял, почему короткий невнятный разговор с матушкой Эльзой вызвал такое же давящее чувство, как осязаемые сны, превращение в мёртвого писаря и тревога за книгу, не понял и списал на духоту, тем более что замок Портамна в самом деле принял слишком много колдунов и ведьм за раз. Лотта спасала каких-то горных птиц и не навещала его, амулеты Лауры висели над изголовьем, Арман собирался в гости к Милошу и к сестре, но всё же он ничего не забыл и не ждал добра со всех сторон.
На десятое перечитывание письмо оставалось таким же безобидным.
Арман понимал, что ему следует с кем-то посоветоваться, однако адресант вежливо просил беседы наедине по вполне понятным причинам. Кроме Берингара, Арман мог бы спросить совета у Милоша, но тот ясно дал понять, что вмешиваться не хочет. Вот его родственники-дипломаты могли бы подсказать, а с чем? Идти или не идти? Конечно, идти, а на ход разговора они никак повлиять не смогут. Приходилось рассчитывать на себя.
– Мельхиор!
Чёрный пёс, тяжело дыша, ввалился в кабинет. В коридоре он стыдливо припрятал убитую на обед птицу.
– С ума сошёл? Не вздумай так делать при Шарлотте, – отчитал Арман и потрепал его по загривку. – Остаёшься за старшего. Не ешь штору, не пей чернила.
Мельхиор издал звук, который хозяин ошибочно толковал как согласие, и застенчиво посмотрел на штору. В следующую минуту его выпихнули из кабинета и закрыли дверь – Арман решил не полагаться на одни слова и, в общем-то, был прав.
Он оделся как можно приличнее, почистил шляпу, захватил трость и достал ключ, что лежал в конверте в отдельном бархатном мешочке. Арман не имел понятия, нужно ли ему вернуть мешочек или можно оставить себе, поэтому на всякий случай положил в карман. Предчувствия спали, и это настораживало: затишье перед бурей, передышка в бешеной гонке не на жизнь, а на смерть, вдох между плачем и криком.
Открыв дверь, он вышел не в Лион, а на площадь в центре Берлина. Арман оглянулся снова, и на этот раз за его спиной оказалось здание Королевской оперы – вот почему в спину доносились звуки музыки. Снаружи площадь царапал слабый солнечный луч, единственный, которому удалось пробиться через хмурое ноябрьское небо. Слева от Армана был Собор Святой Ядвиги, чей купол величаво пузырился над колоннами и арками, а справа – университет, не так давно занявший место пустующего дворца.
Арман вышел на широкую улицу, следуя подробным указаниям из письма, и отправился искать нужный дом. В шумном городе, среди толпы, повозок и экипажей, людей и лошадей, под пяткой у высоких зданий он чувствовал себя не хуже, а то и лучше, чем сидя дома в одиночестве. Но чем дальше продвигался Арман, тем сильнее росло его беспокойство – может, он всё-таки идёт прямиком в ловушку? Мало ли, каким обходительным человеком кажется Роберт Хартманн, они ведь ищут того, кто всех обманул. У Армана были причины выполнить его просьбу: господин посол от Пруссии честно признался в письме, что не хочет видеть Берингара из-за небольшой ссоры, которая у них случилась в последний раз. Из-за смерти Густава, посольского сына. Он подумал и решил, что может поделиться кое-какой информацией с Арманом – конечно, Арман волен распоряжаться ею по своему усмотрению, но говорить Хартманн будет только с ним.
Им не удалось пообщаться раньше, писал Хартманн, потому что его здоровье ухудшилось. И это враньём не казалось: в тот раз он выглядел неважно, на балу не присутствовал вовсе. То, что всё складывалось вполне правдиво, вовсе не делало Армана дураком, хотя и возводить напраслину на очередного посла он не хотел. Сознание оборотня привычно раздвоилось, и одна его часть оставалась вежливой и спокойной, готовой довериться мудрому собеседнику, другая же – настороженной, готовой в любой момент пойти в атаку или защищаться.