Требовалось сорвать на ком-нибудь злость, вызванную собственной вынужденной подлостью, и заодно кое-что проверить. Господа послы между собой придерживались старомодного придворного такта, и всё же сплетен никто не отменял, а некоторые из них даже пытались изобразить тесную дружбу… Очень удачно им по пути попался Свен, и Арман непринуждённо сказал ему:
– Доброй ночи, Свен. Приятных снов.
Дальний родич, обычно храбрый и краснощёкий, как-то дёрнулся и разом побледнел. Отлично, подумал Арман с несвойственным ему злорадством. Этот знает.
До красной двери он еле дотащился, но всё же нашёл в себе силы попрощаться если не вежливо, то хотя бы в духе Хартманна: это было самым главным. Больше всего на свете ему хотелось смотреть под ноги, но Хартманн постоянно ловил чужие взгляды, вот и Арману пришлось снова смотреть на Милоша – не своими глазами… В комнате было тихо и темно. На этот раз оборотень не стал давать себе поблажки и садиться, а сразу прошёл в туалетную комнату.
Разговор с Хартманном будет завтра, осталась свободная ночь – и очередной выход на сцену. Арман ощупал своё родное лицо, посмотрелся в зеркало, с трудом вспомнил, кто он такой, и торопливо отошёл. Не стоит сейчас об этом думать, он и так… Голова кружилась сильнее прежнего, а собственное тело не насытилось за ужином, поэтому его ещё подташнивало от голода. В следующий раз придётся что-то с этим придумать. Арман ещё немного побродил по комнате, затем усталость взяла верх, и он забрался в постель, сразу же закрыв глаза.
Он быстро уснул, и сны были расслабляюще пустыми.
***
Нам известно, что читатель не любит, когда его утомляют сторонними материями и вставками, не имеющими отношения к основным событиям. Однако часть того, что читал Арман Гёльди при подготовке к обращению, может показаться весьма любопытной, как сказал бы господин посол. Приведём отрывок из автобиографических мемуаров Роберта Хартманна, поскольку его вы точно не встретите в трудах Тацита или трактатах Макиавелли.
…родился я в году 1776-ом в городе Киль. Мать моя, в девичестве Уна Ларсен, происходила из датских крепостных. Крестьянам тогда (впрочем, как и в любое другое время) жилось несладко: попытка отмены сего устоя привела лишь к усилению его же, аресты и наказания касались едва ли не каждой семьи, вдобавок общество оставалось религиозным, что противно любому магу, и не терпящим просвещения, что противно любому человеку, обладающему хотя бы зачатком разума. Увы, не могу сказать такого о своей матери – к знанию она никогда не стремилась, читать так и не выучилась до конца дней своих, что не мешало ей рассказывать детям сказки, услышанные когда-то от своей бабки. Господские дети, разумеется, считали это сказками, как и многие другие, но не такие, как мы: для нас были в одной цене Йольский Вэттэ и боевые колдуны с заговорёнными пулями, кровожадные вальравны и стихийные ведьмы, домашние духи ниссе и слепые ясновидцы. Конечно, чудовищ вроде Вэттэ я в жизни не встречал, но верил в них безоговорочно; слишком многое сбылось.
Уна, моя мать, как колдунья неплохо управлялась со стихией воды. Качество это немало способствовало тому, что хозяева относились к ней мягче, чем к остальным: в тамошних землях, особливо на островах, присмирить шторм или заманить рыбу в порванные сети – умения в высшей степени полезные. Когда я услышал в детстве о силах своей матери, был уверен, что буду так же ловить рыбу или, может, водить целые корабли. Я ошибался. Дело было не в рыбе и не в кораблях, а в воде: живая вода, пусть и не без исключений, охотнее послушает женщину, чем мужчину. Моё разочарование не было бы так велико, если б не отец, но тогда я этого ещё не понимал.
Теперь об отце. Людвиг Хартманн был, разумеется, военным магом: если моя история попадёт в руки чтеца, знакомого не понаслышке с колдовским корпусом прусской армии, он и вовсе сочтёт это уточнение излишним. Разумеется, акцент в этом подразделении делается на ведении боевых действий с применением магии, что весьма ценил наш тогдашний король-солдат, достаточно беспринципный для подобных диковинок (если б он, правда, осваивал их быстрее, мы бы не понесли таких потерь на Рейне; впрочем, это уже дело его потомков). Но я отвлёкся: дисциплина была для всех одинаковой, и неважно, каким способом ты обращаешься с оружием, умеешь ли вынюхивать колдунов в стане врага.
Всё вышесказанное сполна объясняет и отцовский нрав, и его высокие требования к окружающим. Больше всего на свете Людвиг хотел сильного сына, сына-воина, сына, который нагонит и превзойдёт его самого (не знаю, как он себе это представлял: потомок, стоящий на голову выше, обычно ущемляет гордость живого предка). Не могу сказать, что это всё мои додумки, так как слышал лично и не раз отцовские пожелания. Как читатель уже может догадаться, он был мною недоволен.