Не смею судить, каким хорошим Людвиг был офицером или колдуном, но как человек – не будем даже заикаться о родительской роли – он провалился с треском, и в первую очередь я имею в виду ограниченность ума, не позволявшую ни понять, ни перестроиться. Что ему требовалось понять: ребёнок стихийной ведьмы и боевого колдуна вовсе не обязательно пойдёт по их стопам. Что ему требовалось перестроить в своей твердолобой голове: честно говоря, всё. Менять планы на ходу, соображать, приспособляться к ситуации этот человек был решительно неспособен: без приказа свыше он и шагу лишнего не сделал бы, артачился при виде мало-мальских изменений в обществе и хотел, чтобы всё шло так, как десять, двадцать лет назад. «Nicht raisonnieren» – любимая идеология Фридриха Вильгельма! [1] Не скрою, меня злит то, что я, сын своих родителей, в конце концов сам уразумел то, чего они никак не могли понять, но меня на это сподвигла – замкнутый круг! – та же злость и, вероятно, то, что читателю покажется обидой.
Отступление: я не уверен, что слова «злость», «обида» или «зависть» в полной мере описывают наши чувства. Обычно всё несколько глубже, к тому же, чувства имеют неприятную привычку переплетаться между собой, не давая при том времени разобрать путаницу. Боюсь, мне не хватит слов, чтобы грамотно подать столь тонкие материи, но это не самое главное – в конце концов, из биографий люди сами делают выводы, далеко не всегда соответствующие что реальности, что задумке писца.
Итак, вернёмся к моему детству. Оно не было таким уж горьким, как не было и радостным, но для меня не представляет особого интереса этот фон; можно пожалеть мальчишку, не угодившего своему отцу, можно позавидовать юноше, избалованному любовью матери и лишённому необходимости – благодаря им обоим – бежать от людей, скрываться от войны или прятать свой дар. Все потрясения нас миновали, и сам я нюхнул пороху довольно поздно (не жалею об этом: получить первые впечатления о войне в зрелом возрасте – это благо, возможность оценить её трезво и непредвзято). В мире магов к нам относились неплохо, люди не беспокоили, разве что мать тосковала без большой воды, но она выбрала следовать за Людвигом всюду. Могло ли быть так, что именно этот выбор стал причиной её смерти? Я думаю, что да. Изучение магии как науки было убито в зародыше нашей церковью, но это тема для иного разговора.
Как я уже упоминал, Уна знала много сказок. Сначала их слушали датские дети, потом мы с сестрой (девочка младше меня на несколько лет, её звали Клотильда). Перейду сразу к главному: к тому, что умел я сам и как это связано с рассказами матери. Так вышло, что мой дар раскрылся не сразу. Пули я заговаривал из рук вон плохо, магических следов не чуял, в хрустальных шарах видел только своё отражение, а из будущего мог разве что погоду предсказать, и то случайно (в основном то были шторма: полагаю, отголоски влияния матери). О стихийной магии не шло и речи. Отец чем дальше, тем больше злился и не раз говорил, что предпочёл бы иметь другого сына. Однажды я спросил его без задней мысли: «Ты хотел бы другого сына или чтобы я стал другим человеком?». Мне казалось важным подчеркнуть эту разницу. Людвиг, впрочем, никакой разницы не уловил и предпочёл ответ попроще – затрещину, чтоб не умничал.
Странно, но даже тогда я воспринял это хладнокровно и почти отстранённо. (Не желаю превращать своё прошлое в слезливую трагедию: отец поднимал на меня руку не чаще, а то и реже, чем такое случалось в иных семьях.) Я свято верил, что однажды проснусь кем-нибудь вроде лесного духа, или речного, или домашнего; больше всего меня тянуло заделаться водяным – казалось более вероятным, ну а та моя половина, что невольно впитывала чаяния отца, всерьёз помышляла отправиться на поле боя есть трупы врагов, чтобы стать сильным-пресильным, и вот тогда-то… Всё это чушь: дар либо есть, либо его нет. У меня был, так сказал какой-то нюхач-следопыт, выписанный Людвигом из Берлина. Вопрос лишь в том, когда я пойму и обнаружу.
Вопреки всем ожиданиям, для этого пришлось не проснуться, а погрузиться в сон.
Я имею в виду не «заснуть». Впервые, если говорить об осознанном действии, это произошло, когда я присматривал за больной сестрой: ничего серьёзного, обычная простуда, но мать становилась всё печальнее и тревожнее, и её тоска по морю выражалась в мелочах, разных незначительных капризах. Так я был вынужден сидеть подле кровати Тильды, читать ей сказки, развлекать её, в то время как мог бы учиться сам или пытаться колдовать… Само собой, это бесило меня, но я был терпеливым отроком и умел ждать: ждать, вот моё умение, думал я иногда с мрачной иронией, когда ещё и слов-то таких не знал – «мрачная ирония». И вот в один прекрасный день Тильда заснула, а я очутился в её сне.