Каким-то образом, чтобы не сказать «чудом», я сразу понял, что происходит. Я знал это так же хорошо, как знала мать, каким жестом ей усмирить волну, а каким – подманить прилив; я видел свои возможности так же ясно, как отец – полёт заговорённой пули. Тильда спала, а за её сон отвечал я.
«Робби, что ты здесь делаешь?» – спросила она.
«Я тебе снюсь», – сказал я, абсолютно уверенный, что это так.
«Правда? Вот здорово!..»
И далее – в том же духе. Она была счастлива, а я напряжённо размышлял, что же с этим теперь делать. На Клотильде Ларсен-Хартманн я оттачивал своё мастерство едва ли не каждую ночь: я учился показывать ей сны. Поначалу это были скучные воспоминания, но Тильде нравилось возвращаться в наш старый дом. Потом я поднаторел в управлении своим разумом (и чужим, спящим) и отвёл её за руку во все наши любимые сказки. Родителям мы говорили, что Тильда ещё не до конца поправилась, потом врали, что она боится темноты – в общем, до последнего момента оттягивали тот час, когда мне придётся спать под замком в своей комнате.
В итоге это не имело никакого значения: оказалось, мне вовсе не обязательно находиться рядом со своей жертвой.
Слово «жертва» я употреблял в переносном смысле, хотя в ту пору уже изобретал разные способы применения своего дара. Животные, убедился я, снов не видят. Соседских мальчишек я знал недостаточно близко (вскоре эта проблема была решена, а на сегодняшний день, см. дату на обороте листа, мне достаточно единожды увидеть человека). Отец то ли совсем снов не видел, чугунная голова, то ли был чем-то защищён, а вот в сновидения матери я проник с лёгкостью – она обрадовалась, то ли увидев, то ли почувствовав меня (тогда я не контролировал своё состояние в чужих снах), и я показал ей родное северное море.
Уна была счастлива увидеть море во сне. На следующее утро она даже улыбалась. Недолго, правда, ведь наяву никакого моря не было, и через несколько лет она всё равно скончалась без видимых на то причин: сейчас я почти уверен, что к этому привела растрата дара, неиспользуемая колдовская сила. К сожалению, не могу привести никаких сведений, как часто она посещала шабаш ведьм и связаны ли эти факторы между собой – я этим попросту не интересовался.
А я продолжал учиться. Отец в конце концов узнал правду, и более недовольным я его в жизни не видел. Он говорил мне:
«Роберт, это самое бесполезное умение из всех, о каких я когда-либо слышал. Это не поможет тебе защититься от удара, не поможет одолеть врага, не поможет выиграть бой; проклятое пламя, да это даже не рыбная ловля! Сниться! Что такое – сниться?»
И так далее в том же духе. В конце концов он велел «переделать это» в навык гипнотического воздействия, что лишний раз подчёркивает мою правоту – мозги в голове старины Людвига если и водились, то по назначению не использовались. Переделать дар! Проще было сразу последовать за матерью. Нет, я знал, что он неправ; что гораздо важнее – я знал, что прав я. Буду. Когда смогу сниться так, как мне того хочется.
До этого я лишь исполнял чужие пожелания: матери – море, Тильде – леса, полные эльфов и фей. Себе я, к сожалению, ничего показать не мог, только зря время тратил. Нужно ли мне бодрствовать, чтобы проникнуть в чужой сон? Да, ведь иначе я окажусь в своём и ничего не сделаю. (Может быть, я неправ, но я никогда не встречал таких же колдунов и не знаю, каковы правила нашей игры. Поэтому я вёл свою.) Итак, я был как тот добрый человечек из маминых, бабкиных и прабабкиных сказок, который показывал хорошим детям хорошие сны, а плохим не показывал ничего.
Во-первых, почему сразу ничего? Я с самого детства был уверен, что чёрный зонт Оле-Лукойе (в наших землях его называли так; зонт был то чёрным, то серым, то бесцветным) означает именно кошмары. Думаю, так оно и было, просто Уна смягчила свою версию для маленьких детей. Или, что вероятнее с учётом нижесказанного, второй зонт принадлежал вовсе не ему.