Во-вторых, у этого Оле был брат, и в зависимости от рассказчика звали его по-разному. Мать почти никогда не называла его правильно – «смертью», поэтому я в детстве и сказку-то понять не мог, будто из неё вырвали важный кусок. Потом понял. Нечто похожее, как я выяснил гораздо позже из книг, встречалось у самых разных народов: наши германские и славянские предки объясняли подобное колдовство кознями то ли богини, то ли демоницы Мары, а египтяне опасались некоего Сехакека. Последнему в первую очередь приписывались головные боли, но ночные кошмары также связывают с ним, во всяком случае, в тех текстах, которые я сумел найти. Как всегда, магический дар выдавался за божественную или демоническую силу, за персонификацию стихийной магии (любимое дело древних греков; у них же, к слову, бог сна являлся братом-близнецом бога смерти!), за самостоятельного злого духа, но это и неважно. Важно то, что способность показывать людям сны реальна и вдобавок стара как мир. А если то, что я по возвращении на родину матери услышал о «втором Оле», правда, то сон может принести смерть.
Важная заметка: злой сон (иногда «дурман») несколько отличается от того, что делаю я. Есть немало колдунов, способных на это, только они не управляют кошмарами – насылают дурное сновидение как данность, как состояние тела и духа, как порчу или проклятие, но его содержание полностью зависит от личных страхов жертвы. Я же показываю то, что хочу. Тильда каталась на единороге. Мать качалась в сырой рыбацкой лодке. Соседский парнишка всю ночь падал с лестницы, а потом ещё месяц опасался ступенек наяву (не надо было дразнить меня на улице). И я знал, что это не предел.
Ещё кое-что, просто позабавиться. Как же я был рад, когда понял, что мне вовсе не обязательно садиться человеку на грудь, пока он спит. Глупые верования! Полагаю, что подобный образ взялся из-за чувства удушья и тяжести, что появляется у спящих во время кошмара. Люди, лишённые колдовского дара, склонны преувеличивать и выдумывать всякую ерунду; а зря, ведь то, чего они боятся, чаще всего имеет точно такой же облик, как они сами.
Впрочем, демон Сехакек, у которого язык якобы находился в непристойном месте, в юные годы привёл меня в восторг. Это ж надо было додуматься!
Не буду слишком увлекаться магическими материями, впереди ещё много интересного. Две важные вещи напоследок. Во-первых, за то время, что я пытался найти свой дар и овладеть им, я перестал ставить колдовство на первое место, и в будущем эта установка ещё не раз поможет мне выжить и добиться расположения окружающих. Во-вторых, отец погиб при Вальми, на заре французского величия. Не могу сказать, что я сильно по нему скорбел.
***
В таком духе велись записки Хартманна, по крайней мере те, в которых он рассказывал о своей юности. Слишком многое требовалось сохранить в памяти, поэтому рассказчик то и дело отвлекался на собственные рассуждения, на сведения, которые он где-то у кого-то почерпнул, на зачатки эссе, далеко не всегда на тему магии… Магия интересовала Роберта исключительно в качестве полезного инструмента. Арману он говорил, что сильный маг – дополнение к своему дару, и это не противоречило его путаным суждениям на бумаге: тем, кому повезло меньше, приходится гораздо больше полагаться на собственные знания о жизни, чем на эдакий вечный источник силы, способный по щелчку изменить день на ночь.
Прежде таких умельцев было больше: мир ещё строился, человечество было наивней и с лёгкостью принимало помощь иных сил. Уже потом их стали превозносить и обожествлять, бояться и изгонять, и сами силы соответственно поредели – как количественно, так и качественно. К «новым» магическим силам Хартманн отнёс, например, общение с помощью зеркал, а в «безнадёжно устаревающие» без колебаний вписал всё, что связано со стихиями, с природой нашего мира: люди, лишённые дара, постепенно учились компенсировать этот недостаток. Своими силами, уж какие есть. Ветру – паруса, огню – лампы, не говоря уж о такой многообещающей штуке, как паровая машина.
В первый раз Арман продирался с трудом: текст казался ему жутко неудобным, а мысль автора – беспорядочно скачущей туда-сюда. После «если вкратце…» всякий раз следовало весьма длинное рассуждение, не менее важное, но откровенно отвлечённое от темы. К сожалению, ему нужно было всё это понять и запомнить, не говоря уж о дальнейшем применении, и оборотень вгрызся в эти буквы не хуже пса.