Неозвученный вопрос разночтений не предполагал. Следопыт ходил проверять, жив ли Арман Гёльди, правдиво ли письмо. «Да или нет?» Ответ зависит от человека в кресле у камина, кем бы он ни был.
Арман едва не задохнулся от избытка чувств, но вовремя взял себя в руки: он всё ещё не он, нельзя так бурно реагировать. Бер всё знает! Что важнее, он готов подыграть и спрашивает его совета, уверенный, что всё под контролем.
Выбор был поистине мучителен. Скажи Арман «нет», и Берингар расскажет правду, и после такого вывести на чистую воду настоящего Хартманна не составит особого труда – но Хартманн узнает обо всём незамедлительно, а ночью люди имеют обыкновение спать. Не все из них проснутся.
Арман-Хартманн посмотрел на Берингара и медленно кивнул, давая положительный ответ. Да. Он мёртв. Он умер от чахотки, письмо не подложное, Берингар – свидетель, он лучший нюхач и не может обознаться. Всё так, как хотел господин посол; всё так, как хотел Арман, чтобы пострадало как можно меньше людей. Себя он, конечно, не учёл.
Отчего-то в груди заболело ещё сильней.
Берингар вошёл в комнату, как только получил ответ, и от звука его шагов многие подскочили. Он бегло осмотрел помещение, задержал взгляд на Милоше и пане Михаиле, помолчал… Теперь свет не падал на его лицо, а вот голос звучал убедительно – устало и скорбно.
– Мне жаль, но это правда. Я его видел, ошибки быть не может. Арман в самом деле мёртв…
XXIII.
«К плечу белоснежному милой
Припав безмятежно щекой,
Узнал я по трепету сердца,
Что в нём потревожен покой».
Генрих Гейне, «Книга песен».
Перевод С. Маршака.
***
Тем же вечером Адель Гёльди не могла заснуть от неясного беспокойства. Она старалась скрыть свои чувства так же хорошо, как брат или супруг, но получалось так себе – то страница загорится, то бокал из рук скользнёт. К счастью, дотошной и обстоятельной тёте Юлиане слегка нездоровилось и она читала у себя в спальне, а Барбара не задавала лишних вопросов. Не задавала их и Эмма, у которой со дня смерти Ингрид глаза были на мокром месте; служанка только спросила, не принести ли ещё чего-нибудь перекусить, хоть и было поздновато.
– Принеси с кухни настой, только его надо подогреть, – распорядилась Барбара, отвлёкшись от гербария. – Мы засиделись, но это поможет заснуть. Я оставила его на столе…
Они с Адель сидели вдвоём в гостиной, изучая образцы трав и их свойства по нескольким книгам. Эти записки передавались из поколения в поколение в семействе Краус, и Адель пришлось проявить уважение, а не хмыкать саркастически при виде полураспавшегося фолианта и видавших виды энциклопедий. Лишних знаний не бывает, да и ей не помешает получше разобраться в мастерстве варки зелий… Так было решено в конце осени, так продолжалось изо дня в день. Адель старалась не беситься: к гостьям она привыкла, а вот занятия ей совсем не нравились. Как же было весело с пани Росицкой! Вот кто учил задорно и с огоньком. Правда, беспорядочно, но такой подход внушал Адель больше симпатии, нежели фамильная обстоятельность семейства Краус-Клозе. Единственное исключение ночевать сегодня не пришло.
Вернулась Эмма, принесла настой, заодно сообщила, что госпожа Юлиана легла спать. Хорошо ей, мрачно подумала Адель, снова переворачивая ветхую страницу. Не о ком беспокоиться… Что именно случилось, она не могла сказать, видимо, всё сразу: Берингар задерживался, брат давно не писал, новостей про Юргена никаких, да и в замке Эльц дело вряд ли близится к финалу. Ею владело не то предчувствие, которое едва не свело с ума Армана, а обычная тревога, легко объяснимая текущими событиями, и всё же ощущения были не из приятных.
Адель задумалась и по привычке ссутулилась над книгой, в пятый раз перечитывая одно и то же. «Алоэ сокотринское», что бы сие ни значило. Рядом прилагался жуткого вида рисунок.
– Я больше не могу, – буркнула она. – Всё мерещится «алоэ скотинское».
– Потому что давно пора спать, – объяснила Барбара и с большой заботой хлопнула её между лопаток. Адель тихо взвыла и выпрямилась. – Ты уже полчаса как не читаешь. Что-то не так?