– Да, это так, – завздыхал пан Росицкий, не зная, куда деть руки. – Мы ещё на балу за него переживали, да и прежде…
– В самом деле. Наверное, молодой человек не хотел никого беспокоить…
– Да, я знал его, наверняка…
– Бедная его сестра!
– Ничего, она теперь в хороших руках.
– «Ничего»? Сердца у вас нет, старый вы пень!
Арман даже не разбирал, какие реплики кому принадлежат. Ему до дрожи в руках хотелось взглянуть на письмо, узнать подробности, но он всё не находил достойного предлога – слишком тяжёлым осталось впечатление, слишком быстро всё переменилось. Эва в порядке, она даже не была под ударом, вообще никто не был, кроме него самого… Милош по-настоящему угнетён, вот Беру как будто всё равно, а ведь казалось, что он немного оттаял… Или знает правду? Арман ухватился за мысль о том, что Берингар раскрыл его. Ведь тогда всё сходится, и в коридоре они беседовали именно об этом. Нет, вряд ли: непохоже, чтобы правду знал пан Михаил, в состоянии сильного расстройства он совсем не умеет притворяться.
Снова упомянули Адель. Если кто-нибудь сообщит сестре, она сойдёт с ума от горя или гнева, но кто? Берингар наверняка не позволит до выяснения обстоятельств.
К той же мысли пришли и другие.
– Мне кажется, в этом есть смысл, – говорил пан Росицкий, украдкой промокая глаза. Арман не выдержал этого зрелища и отвёл взгляд. – Я о том, что следует проверить… да и в любом случае, мы ведь должны будем… попрощаться с ним.
Кто-то забубнил о заразной болезни, кто-то – о дальности санаториев. У Армана всё плыло перед глазами, и он из последних сил заставил себя сфокусироваться на коленях пана Михаила, стоявшего напротив. В первый раз за всё предприятие он настолько не знал, что делать.
Теперь он точно поспешит, чтобы как можно скорее дать своим знать, что жив. И вряд ли будет тратить время на новые интриги с книгой – просто отдаст её Хартманну и убежит… так? На этом строился расчёт посла? Арман до боли сжал зубы: он понимал, что вряд ли найдёт в себе мужество пойти наперекор этому плану, бросит друзей в неведении и никак не даст о себе знать, как только всё закончится. Хартманн слишком хорошо изучил его, изучил их всех…
– Берингар говорил, что посещал какие-то санатории, – безразлично сообщил Милош. – Полагаю, этого адреса в списке не было.
Берингар отмолчался, делая вид, что перечитывает письмо. Арман поднял на него глаза: он не знал, что Бер искал его, но это открывает новые надежды. Знал ли Хартманн? Вполне вероятно, но тогда они всё ещё пляшут под его дудку.
– Не было, но я знаю, где это, – сказал Берингар, решившись на что-то. Настойчивый взгляд посла от Пруссии он игнорировал, хотя секунду назад Арман был уверен, что на него смотрят. Игра света, ложная надежда? Сердце забилось быстро и неровно. – Мне и самому хотелось бы убедиться, что это не обман. Если я не ошибаюсь, данное заведение находится недалеко от Лукки. Господин Моретти…
– Да? – отозвался звездочёт Чезаре, невольно затесавшийся в компанию сочувствующих. Вряд ли он вообще знал, кто такой Арман Гёльди, просто не успел вовремя уйти спать. – Да-да. Если вам нужен ключ, я с радостью предоставлю, но только придётся добираться от моего дома…
– Сколько часов?
– Два-три, может, три с половиной. Обратно вы вернётесь сами, но пути короче в ту сторону я не знаю…
– Ничего страшного, – успокоил его Берингар. Арман не мог поверить в такую выдержку и всё больше убеждался в том, что Бер что-то знает или просто не верит письму. Неужели Хартманн указал адрес настоящей лечебницы? Этот человек рисковал всем на свете, кроме собственной шкуры. – Спасибо за ключ, господин Моретти. К утру я буду здесь.
– Мы уже ничего не изменим, – пробормотал пан Росицкий. – Ты бы ночью не ездил…
– Ничего страшного, – повторил Берингар, он уже застёгивал дорожный плащ. – Это важно.
– Мне стоит пойти с тобой, – неожиданно сказал Милош. Арман наблюдал за ними и подумал, что сам бы такого взгляда не вынес, но Берингар только мягко отстранил его за плечо:
– Не стоит. Я только проверю, не случилось ли ошибки. Не думай, что с твоей стороны это предательство…
А ведь там нет тела. Арман отлично знал, что он сидит здесь, пока Роберт Хартманн сидит в Берлине, а в Лукке, или как там, никого и в помине нет! И всё же он не мог быть уверен до конца. Насколько далеко зашёл посол, насколько хорошо он блефует? Если там подмена, Берингар распознает её без всякого труда. Если там засада… лучше не думать об этом. Нет, устранять их обоих Хартманн не стал бы, но на что он рассчитывает?
В этих тягостных раздумьях Арман провёл следующие несколько часов. Как и половина присутствующих, он не пошёл спать, остался в пятиугольной комнате бдеть и слушать рёв метели. Кто-то сплетничал по углам, но в основном все молчали, подавленные новостями. Дело в том, что Арман Гёльди умер вторым после писаря Арманьяка, вторым из тех, кто имел непосредственное отношение к книге чародеяний. И это напугало многих – это, а не смерть малознакомого человека.
– Стало страшнее, не находите? – вполголоса осведомился сэр Дерби, проходя мимо Армана. – Мы ещё нос воротили, сомневались, а ведь кто-то правда точит зуб на тех, кто повязан с книгой. Не нравится мне это. Роберт, если вы после такого откажетесь, я ни за что не назову вас трусом.
Поскольку было почти тихо, их слышали все – и другие послы, и мрачные, сверкающие глазами стражники, и сидящие в дальнем углу Росицкие. Арман поднял голову на Джеймса Дерби и устало улыбнулся:
– Не беспокойтесь, Джеймс. Вам и не придётся.
О, если бы они знали, что человек, кому этот «зуб» принадлежал, сидит прямо среди них! Точнее, в Берлине, но они-то не подозревают… Нет, Арман не мог ответить иначе: сам он ни за что не отступит, не отступил бы и Хартманн, тот Хартманн, которого он играет, Хартманн-герой и любимец старших магов, который вознамерился взять на себя тяжкую ношу любой ценой, расплачиваясь за смерть сына.
Забавно, Джеймс не усомнился в том, что произошло убийство. Не усомнилась и мадам дю Белле – открыто, ведь на сей раз обошлось без её участия. Что думает пан Росицкий, Арман так и не понял, но тот сидел с сыном далеко и говорил очень тихо. Потом к чехам подошла Чайома и загородила обзор.
Из этого состава Берингара дождались почти все, но не все знали, когда он пришёл. Арман за весь вечер не вставал ни разу, принимая поздравления и советы из одного и того же кресла; после полуночи ему ужасно захотелось спать, да и голова гудела, но он никак не мог уйти, не дождавшись новостей. Наверняка старейшины опять отложат завтрашнее действо, тут много кто не спал… Так, Арман находился в кресле, повёрнутом в сторону двери, и он первым увидел Берингара – следопыт вышел из другой двери в том же коридоре и, сделав несколько бесшумных шагов, остановился напротив пятиугольной комнаты.
Их разделяло шагов десять. Высокую тонкую фигуру выделяла полоса света, лившаяся из комнаты. Арман видел, что Берингар смотрит на него и ждёт – чего? Наверняка следопыт действительно смотался в Лукку, он держал плащ перекинутым через руку, на плечах не было снега, в руке – ключ Чезаре Моретти. Если так, он знал, что там нет никакого трупа Армана Гёльди. Если нет, знал тем более и даже не ходил проверять. Берингар убедился, что поймал взгляд посла, и слегка изменил выражение лица. Теперь оно было вопросительным: приподнятые брови, наклон головы…
Неозвученный вопрос разночтений не предполагал. Следопыт ходил проверять, жив ли Арман Гёльди, правдиво ли письмо. «Да или нет?» Ответ зависит от человека в кресле у камина, кем бы он ни был.
Арман едва не задохнулся от избытка чувств, но вовремя взял себя в руки: он всё ещё не он, нельзя так бурно реагировать. Бер всё знает! Что важнее, он готов подыграть и спрашивает его совета, уверенный, что всё под контролем.
Выбор был поистине мучителен. Скажи Арман «нет», и Берингар расскажет правду, и после такого вывести на чистую воду настоящего Хартманна не составит особого труда – но Хартманн узнает обо всём незамедлительно, а ночью люди имеют обыкновение спать. Не все из них проснутся.
Арман-Хартманн посмотрел на Берингара и медленно кивнул, давая положительный ответ. Да. Он мёртв. Он умер от чахотки, письмо не подложное, Берингар – свидетель, он лучший нюхач и не может обознаться. Всё так, как хотел господин посол; всё так, как хотел Арман, чтобы пострадало как можно меньше людей. Себя он, конечно, не учёл.