Великие художники, как на Западе, так и на Востоке, никогда не забывали о цене намека как средства взять зрителя в соучастники. Как можно созерцать произведение искусства и не испытывать трепета от широкой панорамы мыслей, предложенных для нашего рассмотрения? Сколько в них теплоты и любви! Как можно сравнивать их с современными банальностями! В старых произведениях мы чувствуем тепло человеческого сердца; в новых встречаем всего лишь формальное приветствие. Будучи гением в технике, наш современник редко поднимается над самим собой. Как музыканты, которые тщетно взывали к арфе дракона Лунмэна, он поет только о себе. Его произведения, возможно, ближе к науке, но совершенно точно далеки от человечности. Кто-то из японских мудрецов как-то сказал, что женщина не может полюбить мужчину, который откровенно тщеславен, потому что в его сердце нет трещины, через которую в него способна проникнуть любовь и заполнить до краев. В искусстве тщеславие так же фатально для чувства либо со стороны художника, либо со стороны публики.
Для искусства нет ничего более важного, чем единение родственных душ. В этот момент поклонник искусства возвышается над самим собой. Он одновременно здесь и не здесь. Он ловит отсвет Вечности, но не может выразить в словах свое наслаждение: у глаз нет языка. Освобожденный от пут материи, его дух совершает движение в ритме вещей. Именно поэтому искусство становится сродни религии и облагораживает человечество. Именно это превращает шедевр во что-то священное. В старину японцы относились к работам великих мастеров с глубоким благоговением. Мастера чайной церемонии охраняли свои сокровища с религиозной страстью, однако частенько приходилось открывать весь набор шкатулок, одна внутри другой, чтобы добраться до самой святыни – свертка из шелка, между слоями которого находилась святыня. Очень редко ее выставляли на всеобщее обозрение, и то только посвященным.
В период, когда чаизм обладал доминирующим влиянием, генералы тайкё с большим удовольствием получили бы в подарок редкие произведения искусства, чем обширные территории в качестве признания их побед. Сюжеты многих наших любимых драм основаны на потере и обретении знаменитых шедевров. В одной из пьес, например, дворец знаменитого даймё Хосокавы Тадаоки, где висела картина с изображением Бодхидхармы авторства Сэссона Сюкэя, был охвачен пожаром из-за небрежности караульного самурая. Решив спасти бесценную картину, он бросился в горящий дом, сдернул со стены свиток, и тут обнаружил, что огонь отрезал ему путь назад. Думая только о картине, самурай мечом вспорол себя, обмотал свиток оторванным рукавом и засунул его себе в кровоточащую рану. Пожар, в конце концов, погасили. Среди тлеющих остатков здания обнаружили полуобгоревшее тело, а в нем – нетронутый огнем свиток. Ужасная история, как и все, подобные ей, но прекрасно демонстрирует, как высоко ценилось то, что мы называем шедеврами, а также силу преданности верного самурая.
Необходимо помнить, однако, что искусство обладает ценностью лишь в пределах, что-то нам говорящих. Это мог бы быть какой-то универсальный язык, если бы мы сами проявляли универсальность в наших симпатиях. Ограниченность нашей природы, сила традиций и консерватизма, а также унаследованные нами инстинкты сужают границы наших возможностей наслаждаться искусством. Наша индивидуальность сама по себе накладывает на нас ограничения для понимания искусства, а личные представления об эстетике заставляют искать родство в произведениях прошлого. Это правда, что, культивируя в себе чувство прекрасного, мы расширяем границы нашего восприятия искусства и становимся способными наслаждаться многими, доселе непонятными нам проявлениями красоты. Но, в конце концов, мы видим только свой собственный образ Вселенной – индивидуальные особенности диктуют нам способ восприятия. Мастера чайной церемонии собирали лишь те произведения, которые строго укладывались в мерки их индивидуального восприятия.