И Цзин или «Книга перемен» – Древняя Священная книга Китая, которая постепенно собиралась во времена Шан и Инь и обрела свою нынешнюю форму при У-ване, первом правителе государства Чжоу. Конфуций добавил к ней свои комментарии, которые рассматриваются конфуцианцами как важнейшая особенность книги. Человек превращен здесь в центральную точку между конфликтующими силами Неба и Земли – таким вот образом философствует коммунизм. С другой стороны, даосисты вполне могут позволить себе не обращать внимания на конфуцианские комментарии и трактовать И Цзин по-своему. Для них важными являются следующее слова: «Определи сущность и созидай работу». Эта древняя китайская веда может быть определена скорее как относящаяся к натурфилософии, чем к истории Творения. Она имеет дело с имманентностью Единого во всей его двойственности, и со связями четырех времен года, то есть с Небом, и с восьмью элементами, то есть с Землей.
Древние времена Тайгун Вана, главного советника первого государя Чжоу, когда трон отобрали у династии Инь. Ему, великому министру, пожаловали звание правителя Сэй (Шаньдун).
Лаоизм и даосизм – Южный Китай
Конфуцианский Китай никогда не смог бы воспринять индийский идеализм, если бы лаоизм и даосизм, начиная с последних лет династии Чжоу, не подготовили психологическую базу для общего появления этих двух полярностей азиатской мысли.
Река Янцзы не является притоком Хуанхэ, и всеобъемлющего социализма земледельцев, принадлежавших к монголоидам и выросших на берегах Желтой реки, было недостаточно, чтобы покорить мятежный дух своих собратьев, детей Синей реки (Миньцзян). Среди непроходимых лесов и туманных болот этой великой долины обитал воинственный и свободолюбивый народ, который не испытывал лояльности к правителям Чжоу на севере. В феодальные времена вождей этих горцев не допускали на собрания представителей верховной власти Чжоу, а их непривычная внешность и грубый язык, который, в сравнении с тем, как говорили северяне, воспринимался словно карканье ворон, еще долго оставались предметом насмешек, вплоть до периода Хань. Но постепенно, впитывая в себя культуру Чжоу, этот народ с юга обрел способность выразить через искусство свое представление о любви и собственные идеалы в формах, которые существенно отличались от того, что предлагали соотечественники с Севера.
Поэзия трагической памяти, примером которой является Цюй Юань, полна глубокого восхищения природой, поклонения великим рекам, наслаждения видом облаков и тумана над озером, а также любовью к свободе и самоутверждению. Последнее обретает поразительную иллюстрацию в Дао Дэ Цзин или в «Книге пути и добродетели» Лао-Цзы, который был великим соперником Конфуция. В этом произведении в пять тысяч иероглифов мы читаем о величии ухода в себя и освобождения эго от сетей условностей.
Лао-Цзы родился в южной на тот момент провинции Чу. Одно время служил хранителем архивов государства Чжоу. Конфуций почтительно называет Лао-Цзы учителем, несмотря на различия их доктрин, и описывает его как «дракона», говоря при этом: «Я знаю, что рыбы могут плавать. Знаю, что птицы могут летать, но силу дракона не могу представить». Преемник Лао-Цзы – Чжуан-Цзы, тоже южанин, пошел по его стопам и расширил понятие относительности вещей и изменчивости форм.
Книга Чжуан-Цзы демонстрирует богатство художественных приемов, что серьезно отличает ее от конфуцианских текстов с их сухими и прозаичными максимами. Он пишет о чудесной птице, крылья которой имеют размах в девяносто тысяч миль. Когда она парит, в небе темнеет, и пройдет полгода, пока она сядет на землю. А тем временем дрозды и воробьи не перестают удивляться: «Разве мы не взлетаем из травы на верхушки деревьев в один миг? Какой смысл в таком великом по долготе полете?» Вот еще: «Ветер – эта флейта Природы, проносясь над деревьями и водами, поет множество мелодий. И даже в таких условиях Дао, великое Состояние Духа, выражает Себя через различные умы и эпохи и все равно всегда остается самим Собой». И еще: «Секрет искусства жизни заключается не в антагонизме и критицизме, а в умении проникнуть в любые щели, которые имеются повсюду». Последнее высказывание Чжуан-Цзы иллюстрирует, приводя пример искусного мясника, которому никогда не требовалось точить нож, потому что он резал тушу между костями, а не накидывался на них. Вот так он поднимает на смех образ мыслей и условности конфуцианцев, которые есть не что иное, как усилия с ограниченными результатами и которые никогда не смогут охватить широкий диапазон безличного Состояния Духа.