Период Хэйан. 800–900 гг. н. э
Идее единства разума и материи предназначалось занимать более сильные позиции в японской мысли, прежде чем будет достигнуто полное слияние двух концепций. Весьма интересно вдруг обнаружить, что это слияние сосредоточено скорее на материальном, причем символ рассматривается как реализация, как обычное действие, словно это уже само по себе блаженство, а сам мир – мир идеальный. В конце концов, Майя не существует. В Индии вполне возможно восприятие физического и конкретного как сияющего таинства духовности, хотя оно ведет, с одной стороны, к тантризму и к поклонению фаллосу, а с другой – и это следует помнить! – к живой поэзии жилища и жизненного опыта.
Исходя из подобных представлений, жизнь саньясин – это уединение и поэтому, когда японский монах школы Сингон пытается выразить в своем поклонении представление о том, что повседневная жизнь – не то, чем кажется, а истинная жизнь, он на миг принимает на себя символическую роль хозяина дома.
В этом слиянии духа и формы распространенные суеверия приобретают то же самое значение и серьезность, что и настоящие науки. Нет такой деятельности, которая не привлекла бы внимание интеллекта высокого уровня. Таким образом, возвышенная мысль и особые эмоции демократизируются; люди накапливают огромные запасы скрытой энергии, и мы завершаем подготовку к резкому росту появления динамических способностей в следующей эре.
В ту эпоху, известную – в соответствии с тем, что столица в 794 г. в очередной раз переехала из Нара в Хэйан или Киото – как период Хэйан, мы сталкиваемся с новой волной развития буддизма, названной Миккё, или Эзотерической доктриной, чей философский базис таков, что позволяет ей включать в себя две противоположности: аскетическое самоистязание и поклонение физическому восторгу.
Это движение было впервые представлено в Китае Ваджрабодхи и его племянником Амогхаваджра, выходцами из Южной Индии. В 741 г. последний возвращался в Индию в поисках таких идей. Это можно рассматривать как точку, в которой буддизм сливается с более широким потоком индуизма, поэтому индийское влияние в эту эпоху является подавляющим как в искусстве, так и в религии.
Происхождение этой школы в самой Индии туманно. Имеются отчетливые следы существования школы еще в давние времена, но вот ее систематизация завершилась только в VII–VIII вв., когда возникла необходимость в комбинации брахманской и буддистской доктрин. Это было время, когда «Рамаяна» обрела свою окончательную форму как протест против излишнего распространения монастырской жизни. В Японии новая философская точка зрения стала шагом вперед, по сравнению со школами Хоссо и Кэгон, которые учили объединять разум и материю, а также учили реализации Высшего Духа в конкретных формах. В чем мыслители продвинулись дальше своих предшественников, так это в том, что они попытались данную идею продемонстрировать на практике, заявляя о своем происхождении от прямого общения с Вайрочана, Верховным Божеством, одним из проявлений которого был Будда Шакьямуни.
Соединение разума, тела и слова в медитации рассматривалось как необходимость, хотя любое из трех в отдельности, доведенное до своего предела, могло дать высокий эффект. Таким образом, они превращали Слово или произнесение священных формул, которые, по их предположению, находились в пограничной зоне между разумом и телом, в самый важный способ добиться результата, поэтому данную школу иногда называли Истинным Словом, или Сингон-сю.
Искусство и Природа теперь оценивались в новом свете, потому что в каждом объекте было присутствие Вайрочана, Безлично-Универсального, высшая реализация которого должна была стать целью поиска верующего. Преступление, с точки зрения трансцендентного единства, становится таким же священным, как и самопожертвование, а низший демон оказывается в центре пантеона как высший бог. Мельчайшие детали необходимо зафиксировать и сохранить, цель видится в том, чтобы рассматривать жизнь в ее совокупности как воплощение Божества. А к мифологии начинают относиться как к сияющей радуге, где любая точка в любой момент может стать центром, отбросив все остальное в положение относительной подчиненности.