Однако индивидуализм, этот огонь, тлеющий в глубоких слоях современной жизни и умозрительных построений, дожидался своего часа, чтобы прорваться сквозь коросту классики и вспыхнуть пламенем в свободе духа. Дух должен победить Материю и, несмотря на то, что различные групповые особенности западного и восточного образа мыслей определяют различия в способах художественного выражения, современная идея о целостности мира неизбежно приводит к романтизму. Латинские и тевтонские расы, исходя из своих унаследованных инстинктов и политических позиций, занялись поисками романтического идеала объективно и материалистически; в то время как китайский разум, представленный неоконфуцианцами, а следом за ними и японцы времен Асикага, шагнули в область индийской духовной сущности и прониклись гармоническим коммунизмом конфуцианской мысли, приблизившись к проблеме с субъективной и идеалистической точки зрения.
Неоконфуцианское влияние Китая, которое вызрело позже, при династии Сун (960–1280 гг. н. э.) представляло собой объединение даосской, буддистской и конфуцианской мысли, воздействуя, однако, главным образом через даосский образ мышления, что показывает пример Сыма Чэнчжэнь – даосского философа поздней Танской династии, который придумал единую схему, чтобы представлять Вселенную, исходя из всех трех систем одновременно. Здесь мы приближаемся к новым интерпретациям двух принципов Космоса – мужского и женского. Причем особый акцент впервые сделан на последнем, как единственно активном принципе. Это соотносится с индийским представлением о Шакти, и было развито неоконфуцианскими мыслителями в их теориях Ли и Ци, о всепроникающем Законе и действующем Духе. Таким образом, вся азиатская философия, начиная с Шанкарачарья и далее, обращается к силе, движущей Вселенную.
Другой тенденцией в даосской мысли является смещение от человека к природе. Это следствие нашего поиска выражения противоположностей. Врожденная любовь к природе накладывает ограничения на искусство периода Асикага, которое практически целиком посвящает себя пейзажам, птицам и цветам. Таким образом, неоконфуцианство в Китае содержит в себе конфуцианское оправдание всего, плюс новый дух индивидуализма, и своей кульминации он достигает в стремлении возродить политику государства Чжоу с углубленной современной значимостью.
Это является доказательством реальности индивидуализма в данную эпоху, когда движение сменяется подъемом политических партий в империи, что привело к ослаблению Китая накануне следующего татарского вторжения, в результате которого к власти пришла монгольская династия Юань (1280–1368 гг.).
Японское искусство со времен мастеров эпохи Асикага, которое хоть и продемонстрировало некоторый упадок в периоды Тоётоми и Токугава, но все равно неуклонно стремилось к идеалу Восточного романтизма, то есть к воплощению Духа как вершины усилий в искусстве. Такого рода духовность не носила у нас характера аскетического пуризма, свойственного отцам раннего христианства, как не стала и аллегорической идеализацией псевдоренессанса. В этом не было ни манерности, ни самоограниченности. Духовность понималась как сущность или жизнь вещи, как характеристика души вещей, как внутреннее пламя.
Красота считалась жизненным принципом, который заполняет собой Вселенную. Красота сверкает в свете звезд, сияет в цветах, проявляется в движении плывущих облаков или текущей воды. Великая Всемирная душа пронизывает людей, пронизывает природу и открывается перед нами в созерцании жизни мира; в чудесном явлении существования может быть найдено то самое зеркало, в котором разум художника увидит свое отражение. Таким образом, искусство периода Асикага несет нечто совершенно другое, отличное от произведений двух предыдущих эпох. В нем нет полноты и гармонии, как в формалистически прекрасной бронзе Хань или в зеркалах периода Шести Династий, в нем нет и того спокойного пафоса и эмоциональной неподвижности, которые мы видим в скульптурах храма Сангацудо в Нара, того законченного великолепия и изысканного совершенства Небожителей из Коясан, однако оно поражает прямотой и цельностью, которой не найдешь во всех тех более ранних произведениях. Тут разум напрямую общается с другим разумом, с разумом сильным и отрекающимся от самого себя – неколебимым во всем.
Такая тождественность разума и материи, которая эволюционировала и привела к кульминации идеалов японского искусства эпохи, предшествовавшей Фудзивара, всегда означала покой. Это и есть центростремительное усилие воображения. Но скрытая энергия заново прорывается наружу. Жизнь заново подтверждает себя в центробежном порыве. Незнакомые новые типы создают сами себя. Индивидуальность приобретает больше разнообразия и силы. Первое выражение всегда эмоционально – бхакти в индийской мысли, и мы видим это на примере европейских любовных историй и поэм и в религиозных движениях эпохи Фудзивара. Позже, как и здесь в период Асикага, мы имеем перед собой более высокую фазу – в осознании суммы вещей как акта нашей собственной воли.