Картина, которая сама есть целая Вселенная, должна подчиняться законам, которые управляют всем существующим. Композиция подобна сотворению Мира, она заключает в себе законы построения, которые дают ей жизнь. Так что великое произведение Сэссю или Сэссона – не просто изображение природы, это эссе о природе; для них нет ни высокого, ни низкого, как нет благородного и утонченного. Изображения богини Каннон или Шакья больше не будут важнее зарисовки простого цветка или побега бамбука. У каждого движения кисти есть свой момент жизни или смерти; все вместе помогает передать идею, которая является жизнью внутри жизни.
Два самых видных художника того периода, несомненно, и есть эти мастера, хотя дорогу им проложил Сюбун, известный своими пейзажами и сочными штрихами тушью.
Еще один художник – Ясоку, чья сила штриха и компактность композиции не имеют себе равных.
Сэссю обязан своим положением той прямоте и самообладанию, которые так типичны для разума дзэн. Обратившись лицом к его картинам, мы познаем чувство безопасности и спокойствия, которые не может подарить никакой другой художник.
С другой стороны, Сэссон обладает свободой, легкостью и игривостью, которые представляют другие характерные особенности идеала дзэн. Создается впечатление, что для него весь опыт является всего лишь времяпрепровождением, а его сильная душа могла бы в избытке получать удовольствие от мужественной натуры.
Множество других последовало по их следам – Ноами, Гаями, Соами, Сотан, Кэйсоки, Масанобу, Мотонобу, а также плеяда других имен стали знаменитыми в этот неповторимый период. Сёгуны Асикага были великими покровителями искусства, да и сама жизнь этой эпохи помогала развитию культуры и утонченности.
Но невозможно перейти от рассмотрения периода Асикага, оставив без внимания развитие музыки, потому что ничто не может более наглядно продемонстрировать духовность художественного порыва. Именно в период Асикага наша национальная музыка достигает своей зрелости.
До этого, за исключением древних народных песен, у нас была только та самая музыка бугаку, относящаяся к поздним Шести Династиям, которая, хоть и пришла из Индии и Китая, все равно очень близка к греческим образцам. И это естественно, так как все они, похоже, произросли от общего ствола ранней азиатской песни и мелодии. Музыку бугаку не забывали никогда. До сих пор мы можем услышать, как ее исполняют в Японии в старинных костюмах, со старыми па, благодаря тому, что ее сохранили наследственные касты. Сейчас она звучит, возможно, несколько механически и невыразительно, но музыканты бугаку все еще могут сыграть «Гимн Аполлону» на свой манер.
Верный нуждам военной эпохи, период Камакура вывел на свет бардов, которые пели эпические баллады о победах героев. На маскарадах эпохи Фудзивара получили драматическое развитие представления об Аде, сопровождаемых речитативом с очень простым аккомпанементом. Два этих элемента постепенно слились друг с другом и пропитались историческим духом, дав рождение следующему открытию периода Асикага – тем самым танцам Но, которые, скорее всего, из-за того что посвящались важным национальным темам, сражениям и другим событиям, навсегда останутся одной из главных опор в японской музыке и драме.
Сцена, на которой исполняются танцы Но, выполнена из крепкого некрашеного дерева, на заднике весьма условно изображена одинокая сосна, что подразумевает монотонность в представлении. Основных частей – три, небольшой хор сидит на сцене с одного боку. Главные исполнители, которых лучше бы называть рассказчиками, носят маски, что необходимо им для общей идеализации. Поэма посвящается исторической теме, всегда интерпретируемой через буддистские смыслы. Стандартом высокого уровня исполнения является умение рождать бесконечное поле намеков, натурализм – это единственное, что подвергается осуждению.
В таких условиях, однообразие которых разбавляется короткими комическими интерлюдиями, аудитория будет зачарованно сидеть целый день. Короткая эпическая драма, которая составляется из танцев Но, наполнена почти не артикулируемыми звуками. Здесь и шелест ветра в ветвях сосны, и стук капели, или звон далеких колоколов, подавленные рыдания, лязг и скрежет оружия во время воинского сражения, или отзвуки того, как ткачихи бьют по деревянной балке, сплетая новую ткань, а также пение сверчков и все другие разнообразные голоса ночи и природы, где молчаливая пауза имеет бо́льшее значение, чем болтовня. Такое туманное высказывание, доносящееся эхом от вечной мелодии молчания, может показаться вульгарным и варварским. Но нет сомнений в том, что это признак великого искусства. Оно никогда не позволяет нам даже на секунду забыть о том, что танцы Но это прямое обращение разума к разуму, способ, с помощью которого невысказанная мысль рождается за плечами актера, чтобы неслышной и неуслышанной достичь сердца того, кто слушает.