Уже три дня брели они по узкой, осыпающейся тропе
Казалось, ветер упорно твердил им одно и то же, что определенно содержало угрозу. Они еще раз помолились своим тотемам, но знака так и не было. Теперь они уже знали, что у этой ночи больше могущества, чем у далеких и дорогих их сердцу раскрашенных деревянных тотемов, на лицах которых пляшут отблески костров. Было ясно, что ветер говорил им о чем-то ужасном на языке, которого они не понимали. Они вслушались, но ничего не смогли разобрать. По невозмутимым лицам нельзя было догадаться, как сильно хотелось четырем рослым мужчинам очутиться в родных вигвамах, сидеть у костров, слушать рассказы о сражениях, смотреть на милые тотемы, которые прислушивались и улыбались в темноте. По их виду нельзя было догадаться, что они уже знали, что сулит им эта ночь и этот туман.
Так и не дождавшись от своих тотемов ответов или каких-либо знаков, они вытащили из мешка золотые фигурки богов, которые сумели заполучить только когда Лому охватил пожар и все ее защитники погибли. Они поставили их на горную тропу — идолов с большими рубиновыми глазами и изумрудными языками, сидевших, поджав под себя скрещенные ноги, и отошли от них на некоторое расстояние; было похоже, что происходила встреча богов и людей. Они опустились на колени и в ужасную промозглую ночь обратились с молитвой к богам Ломы, с которыми обошлись несправедливо. Потому что теперь они чувствовали их жажду мести и осознавали всю безнадежность своего положения. Четверка богов смеялась над ними, подрагивали их изумрудные языки; индейцы видели это, хотя была непроглядная ночь и густой туман. Четверо мужчин поднялись с колен, решив оставить божков на тропе, но побоялись: вдруг однажды какой-нибудь охотник из их племени натолкнется на них и скажет о Смеющемся Лице: «Он бежал, бросив золотые фигурки богов», а потом продаст золото, вернется богатым и затмит славу Смеющегося Лица и трех его спутников. Они могли бы швырнуть золотых идолов с рубиновыми глазами и изумрудными языками в пропасть, но понимали, что совершили несправедливость по отношению к богам Ломы, и со страхом ожидали возмездия, что настигнет их в этих горах. А потому они снова засунули их в мешок, где лежал также и пергамент с проклятием жреца, о чем им было неведомо, и, погоняя испуганного мула, продолжили путь. До полуночи они шли, не позволяя себе передышки; все темнее и ужаснее становилась ночь, все грознее завывал ветер. Казалось, мул знал о том, что случится, и трясся от страха, ветер тоже знал это, но безотчетное чувство подгоняло четверых рослых мужчин, пытавшихся избежать неминуемого.
И хотя жены долго ждали своих мужей у того места, где начиналась горная тропа, невдалеке от раскинувшихся в долине вигвамов, где горели костры и высились тотемы, ждали изо дня в день, а по ночам звали их по именам, никто никогда больше не видел этих пропавших в горах четверых рослых мужчин, безответно взывавших к своим тотемам на раскрашенных столбах. Мистическое проклятие, написанное на пергаменте и спрятанное в их мешке, о чем они не догадывались, оказало свое воздействие на глухой горной тропе, тянувшейся на десятки километров от Ломы, и никто не знает, что там произошло.
ТАЙНА МОРЯ
В одной мрачной старинной таверне звучит много рассказов о море; но эта история, которой я ждал вечерами чуть ли не год, открылась лишь с помощью горгонди, вина, что я тайно выторговал у гномов.
Я знал, кто мне нужен. Я слушал рассказы этого человека, полные громогласной божбы, я угощал его ромом и виски и смешивал напитки, но история, которой я добивался, все не возникала, и я прибег к последнему средству — отправился в горы Хатнет и там всю ночь торговался с вождем гномов.
Когда я принес в эту старинную таверну сокровенный напиток гномов во фляге из кованого железа и вошел под низкие своды зала, мой человек еще не пришел. Матросы смеялись над старой железной флягой, но я сидел и ждал — открой я ее, они бы все зарыдали и запели. Я был весь ожидание, ибо чуял, что мой человек знает одну историю — и история эта до глубин всколыхнет неверие неверящих.