Матросы приготовились гаркнуть троекратное «Ура!», но после первой же попытки Шард велел им замолчать и сам произнес небольшую речь, а широкие колеса тем временем неспешно утрамбовывали африканский песок, таща под свежим ветром корабль на скорости не более пяти узлов. Опасности океанского плавания сильно преувеличены, сказал Шард. Корабли уже веками бороздят моря, и всякий знает, чего там можно ждать; совсем иное дело суша. А мы теперь на суше, и об этом нужно помнить постоянно. В море можно шуметь сколько душе угодно, никакого вреда в том нет, но на суше может случиться всякое. И он привел в пример одну из опасностей, грозящих человеку на суше: казнь через повешение. На каждую сотню человек, повешенных на суше, сказал Шард, наберется не более двадцати, повешенных на море. Спать теперь придется возле пушек. Ночью они далеко не подвинутся; слишком велик на суше риск потерпеть крушение; это не море, где плыви себе от заката до рассвета. Однако очень важно было отойти подальше от берега, потому что стоило кому-нибудь пронюхать где они, и против них бросили бы конницу. Шард уже отправил Смердрака, своего молодого помощника, маскировать след, который они оставляли на земле. Лихие пираты энергично кивали головами, но не осмеливались громко выражать одобрение; тут подбежал Смердрак, ему кинули с кормы конец. Пройдя пятнадцать миль, они бросили якорь; капитан Шард собрал команду в носовой части и, стоя у штурвала, под яркими крупными алжирскими звездами, объяснил, как он правит судном. Особенно разглагольствовать тут нечего; Шард проявил немалую изобретательность: отделив от корпуса носовую часть с ведущей осью, он придал ей подвижность и поворачивал ее с помощью цепей, управлявшихся рулем наземного хода; в результате два передних колеса можно было отклонять в сторону, но только чуть-чуть. Спустя некоторое время моряки установили, что на расстоянии в сто ярдов им удается отклониться от прямого курса всего на четыре ярда. Однако же не стоит капитанам прекрасно оснащенных линкоров или даже владельцам яхт чересчур пренебрежительно относиться к действиям человека давних времен, который и помыслить не мог о современных изобретениях; кроме того, не забудем, что Шард находился уже не на море. Наверное, управляемый им корабль не блистал маневренностью, но Шард старался, как мог. Когда все члены команды поняли, как действует руль наземного хода, Шард приказал всем, кроме вахтенных, лечь спать. Он поднял их задолго до зари, и чуть стало светать, они двинулись дальше. Две преследовавшие их флотилии огромным полумесяцем заперли корабль Шарда у берегов Алжира и успокоились, а наутро никаких признаков «Лихой забавы» нельзя было обнаружить ни на море, ни на суше; и адмиральский корабль с помощью сигнальщика разразился крепким английским проклятием.
Штормовой ветер дул трое суток подряд, и, поднимая днем по приказу Шарда все паруса, пиратский корабль скользил по песку, делая почти десять узлов; при появлении впереди по курсу бурунов (так впередсмотрящий называл каменистую, холмистую или просто неровную местность, пока не привык к новой обстановке), скорость, однако, резко снижалась. Стояли долгие летние дни, и Шард, стремившийся под сильным попутным ветром обогнать слух о своем появлении на суше, шел под парусами по девятнадцать часов в сутки; в десять часов вечера они ложились в дрейф, а в три часа ночи, при первых проблесках зари, вновь поднимали паруса.
За эти три дня Шард прошел пятьсот миль; потом ветер ослабел, хотя по-прежнему дул с севера, и целую неделю они тащились на скорости не более двух узлов. Тут среди шардовых удальцов поднялся недовольный ропот. До сих пор удача явно сопутствовала Шарду, ведь ему удалось проскочить немногочисленные населенные районы на скорости десять узлов, так что они оставляли за кормой изумленные толпы, и лишь некоторые смельчаки бросались вдогонку за кораблем; а все местные конники как раз отправились с набегом на отдаленные поселения. Завидев направленную на них пушку, пешие преследователи отставали, хотя на выстрел Шард не решался: они находились недалеко от побережья, а сколько он ни потешался над скудоумием английского и испанского адмиралов, так и не разгадавших его хитрый маневр, единственно возможный, утверждал он, в сложившихся обстоятельствах, но, тем не менее, отлично понимал, что по звуку выстрела корабельной пушки даже самый недалекий человек раскроет его секрет. Разумеется, Шарду помогала удача, но даже пока она еще не отвернулась от него, он не упускал ни малейшей возможности дополнительно поправить свои дела. К примеру, пока дул свежий ветер, Шард неизменно старался пополнить запасы провизии — забирал свиней и птицу в каждой деревушке; проходя мимо источника, заливал баки до краев питьевой водой. Теперь же, когда они делали всего два узла в час, он приказал идти и ночью, пустив перед носом корабля матроса с фонарем. Поэтому за неделю они прошли почти четыреста миль; другой на его месте, возможно, вставал бы ночью на якорь и упускал бы пять-шесть часов из двадцати четырех. Но матросы у Шарда все же недовольно роптали. Неужто он думает, что ветер будет дуть всегда? — говорили они. А Шард только молча курил. Было ясно, что он размышляет, размышляет неустанно.