Таким, о Повелитель Дней, будет твой дворец, и называться он будет Эрлатдрон, Чудо Света; твоя мудрость велит твоим строителям возвести его тотчас же, и тогда всем станет видно то, что сейчас видят только поэты, и пророчество будет исполнено.
И когда поэт умолк, заговорил Султан, а все кругом слушали его, склонив головы:
— Не стоит моим строителям возводить этот дворец, Эрлатдрон, Чудо Света, ибо слушая тебя, мы уже насладились всей его прелестью.
И поэт покинул двор Султана и принялся воображать что-то совсем другое.
НА ВОЛОСОК ОТ ГИБЕЛИ
В подземелье, в сырой пещере под Белгрейв-сквер из стен сочилась вода. Но разве это могло хоть что-то значить для чародея? Ведь ему нужно было тайное убежище, а не сухое. Здесь он размышлял над ходом событий, управлял судьбами и приготовлял волшебные зелья.
Последние несколько лет ему мешал спокойно размышлять шум автобуса; его острый слух тревожил грохот, подобный далекому гулу землетрясения — это поезд в туннеле спешил к Слоун-стрит, а уж в то, что, судя по рассказам, творилось в мире над его головой, поистине было невозможно поверить.
И вот однажды вечером, там, в своих сырых покоях, покуривая смрадную трубку, он решил, что Лондон просуществовал достаточно, что он со своей цивилизацией перешел все границы. И потому чародей решил разрушить город.
Тогда он подозвал своего верного ученика из дальнего угла пещеры и сказал: «Принеси мне сердце той жабы, что живет в Аравии у подножия гор Вифании».{25} Ученик, оставив в одиночестве мрачного старика с чудовищной трубкой, выскользнул из пещеры через потайную дверь. Куда он направился и каким путем вернулся, могли бы сказать только цыгане; но через год он снова появился в пещере, потихоньку войдя через люк, и застал старика курящим трубку. Ученик принес в шкатулке из чистого золота крохотный кусочек тронутой гнилью плоти.
— Что это? — прохрипел старик.
— Это, — ответил ученик, — сердце той жабы, что некогда жила в Аравии у подножия гор Вифании.
Старик скрюченными пальцами взял шкатулку. Подняв руку, похожую на когтистую лапу, он хриплым голосом поблагодарил ученика; в пещере, ни на минуту не прекращаясь, слышался шум автобуса; издалека доносился гул — это поезд сотрясал Слоун-стрит.
— Пошли, — произнес старый чародей, — пора.
И они тут же покинули свою сырую пещеру. Ученик тащил котел, золотую кочергу и прочие необходимые вещи. Они появились на улице средь бела дня и направились на окраину города. В своих шелковых одеждах старик выглядел диковинно. Он шел первым, широко шагая, а ученик бежал сзади. В самой поступи чародея чудилось что-то колдовское, если даже пренебречь его удивительным одеянием, котлом и волшебной палочкой, спешащим учеником и маленькой золотой кочергой.
Мальчишки смеялись над странной процессией, но встретившись взглядом со стариком, мгновенно замолкали. Чародей с учеником прошли по Лондону слишком быстро, чтобы кто-либо сумел последовать за ними. Действительность оказалась гораздо хуже, чем можно было предположить, сидя в пещере, а по мере их продвижения к лондонским окраинам город становился все омерзительнее.
Наконец они вышли на край Лондона, к поджидавшему их небольшому мрачному холму. Холм выглядел настолько неприветливо, что ученику чародея тут же захотелось снова оказаться в пещере, какая бы она ни была сырая и какие бы страшные проклятия ни изрыгал во сне чародей.
Они взобрались на холм, поставили на землю котел, разложили все необходимое и разожгли костер из трав, которых не найти ни у одного аптекаря, которых не выращивает ни один приличный садовник, и стали помешивать в котле золотой кочергой. Чародей отошел от костра и принялся что-то бормотать, затем снова шагнул к костру и, когда все было готово, открыл шкатулку и бросил ее содержимое в кипяток.
Затем он произнес руны, затем воздел руки и, как только пар от котла проник в его разум, стал яростно выкрикивать неизвестные ему дотоле заклятия, которые были так ужасны, что ученик каждый раз вскрикивал. Чародей проклял весь Лондон: от тумана до глиняных карьеров, от самой высокой точки в небе над городом до глубочайших бездн под ним, все его автобусы, все фабрики, магазины, парламент, всех его жителей.
— Да сгинут они все, — говорил он, — да расточится Лондон, да исчезнут его трамвайные рельсы и булыжные мостовые, и тротуары, что так давно заменили собой поля, пусть развеются они, как дым, и пусть вернутся дикие зайцы, и ежевика, и шиповник.