По мере того как зеленое пламя, подхлестываемое новыми и новыми заклинаниями, взмывало все выше, а жар костра становился все нестерпимее, колдунья пятилась от него, и каждую новую руну она произносила тем громче, чем дальше отходила от огня. Потом она велела Алверику подложить в огонь бревен — темных дубовых бревен, что были сложены в поленницу тут же среди вереска, — и, как только он бросил их в костер, пламя тут же охватило толстые бревна целиком. Все громче и громче звучали заклятия ведьмы, все сильней и неистовей бушевало зеленое пламя, и глубоко под угольями семнадцать молний, чьи неведомые пути когда-то пересеклись с орбитой Земли, вновь раскалились, как и тогда, когда с безумной отвагой неслись они сквозь холод и тьму Вселенной к поверхности нашей планеты. Идущий от костра жар был так силен, что Алверик уже не мог приблизиться к нему, а ведьма выкрикивала свои руны с расстояния нескольких ярдов, но вот магическое пламя выжгло последние угли, и бушевавший на холме огонь погас сам собой, оставив на земле лишь рдеющий круг раскаленного грунта, похожий на зловещее озерцо, какое остается в том месте, где горел термит. А посреди этого мерцания лежал плашмя все еще добела раскаленный меч.
С осторожностью приблизившись к озеру расплавленной земли, колдунья достала из-за пояса стилет и очистила им края меча. Потом она опустилась на землю и стала петь над остывающим клинком, но эта песня нисколько не походила на руны, которые заставляли пламя метаться и прыгать. Колдунья, чьи проклятия раздували огонь так, что он мгновенно испепелял огромные дубовые бревна, напевала теперь колыбельную, похожую на ту, что тихонько мурлычет летний ветерок, летящий не то из запущенных, не знавших человеческой заботы лесных садов, не то из долин — горячо любимых в детстве, но теперь покинутых навсегда и лишь изредка являющихся нам во сне, а мелодия этой песни была сродни воспоминаниям, которые то исчезнут, то снова появятся на самой границе прочно забытого, то сверкнут из глубины прошлых лет золотым отблеском счастливых мгновений, то снова скроются во мраке полного забвения, оставив в нашей душе лишь легчайшие следы своих крошечных сияющих ног, — следы, которые мы смутно ощущаем и называем сожалениями. Сидя на холме средь высокого вереска, ведьма пела о давних летних полднях в пору цветения круглолистных колокольчиков, о росистых утрах и вечерах, которые иначе пропали бы бесследно, но были спасены ее искусством, и Алверик, видевший, сколько маленьких крылатых существ приманил из сумерек разожженный ведьмой огонь, невольно задумался, уж не призраки ли это былых дней, навсегда потерянных для человека, но вызванных ее колдовской песней из тех времен, что были прекрасней и светлее.
Между тем неземной металл с каждой минутой становился все крепче; добела раскаленная вязкая масса сделалась сначала вишнево-алой, потом — багровой, и вскоре ее тускло-красное мерцание погасло вовсе. Остывающий металл сжимался, крошечные частицы его смыкались все теснее, невидимые глазу трещины и поры закрывались, захватывая окружающий воздух, а вместе с ним и руны колдуньи, накрепко и навсегда замыкая их внутри клинка. И так и должно было быть, ибо меч этот был волшебным, и вся магия, что разлита в английских лесах между временем цветения анемон и листопадом, попала в него почти целиком; не миновало этот меч и волшебство, что обитает на юге средь меловых холмов, по которым бродят лишь стада овец да кроткие пастухи. И были сплавлены в этом клинке и запах тимьяна, и цвет сирени, и хор птичьих голосов, что звучит перед самым рассветом светлым апрельским утром, и гордое великолепие рдеющих рододендронов, и игривый смех звенящих ручьев, и бесконечные мили цветущего боярышника.
И к тому времени, когда клинок окончательно потемнел, он был уже весь пронизан волшебством.
Никто не сможет поведать вам об этом клинке всего, ибо те, кому известны пути и дороги Вселенной, коими огнедышащий металл молний летел, пока не был захвачен плывущей по своей орбите Землей, слишком заняты, чтобы тратить свое время на такую чепуху, как магия; потому-то они и не смогут объяснить вам, как был создан этот меч. И точно так же те, кто знает, откуда берется поэзия, кто понимает, почему человеку так нужна песня, и знаком со всеми пятьюдесятью разновидностями магии, не сумеют рассказать вам, как был создан этот меч, ибо и у них слишком мало свободного времени, чтобы тратить его на такую малость, как занятия наукой; потому-то им неведомо, откуда взялось само вещество волшебного клинка. Впрочем, им вполне достаточно знать, что когда-то этот металл пребывал вне Земли, а потом оказался на ней, среди привычных нам серых камней, и что когда-то он сам был простым камнем, но теперь в нем появилось нечто сродни чуть слышной музыке; так пусть тот, кому это по силам, разгадает загадку меча.