Как только Алверик двинулся вперед сквозь мерцающий воздух волшебной страны, смутные образы которой, всплывая в нашей памяти, зовутся у людей вдохновением, он сразу почувствовал себя не так одиноко. Ведь в знакомых нам полях существует своего рода барьер, который отделяет человека от прочих живых существ; именно поэтому, оказавшись хотя бы в одном дне пути от своих сородичей, мы начинаем страдать от одиночества, но стоило Алверику оказаться в Стране Эльфов, как этот барьер перестал для него существовать. И вороны, расхаживавшие по торфяникам, любопытно на него посматривали, и во всех их движениях сквозило стремление получше рассмотреть того, кто явился к ним из страны людей, откуда мало кто приходил — смельчака, отважившегося на путешествие, из которого мало кто возвращался, ибо король эльфов, как было известно и Алверику, охранял свою дочь весьма ревниво. Единственное, чего молодой лорд не знал — как именно король это делал. Как бы там ни было, во всех обращенных на него черных и блестящих птичьих глазах Алверик подмечал то искру веселого интереса, то предостережение.
Но, возможно, в Стране Эльфов было даже меньше таинственного, чем по нашу сторону сумеречной границы, ибо ничто не мелькало — или казалось, что не мелькало — между могучими стволами тенистых дубов, как это бывает в знакомых нам полях при определенном освещении и в определенное время года. Ничто не скрывалось за гребнями холмов, ничто не скиталось в лесной чаще, поскольку все, что могло бы чудиться или мерещиться нам среди теней, виделось здесь отчетливо и ясно. Все необычное, что могло бы сыскаться в этой стране, было открыто взгляду путника, а твари, коим, казалось бы, больше пристало обитать в дремучей чаще, совсем не бежали света. И столь сильно было колдовское очарование, разливавшееся над всей этой землей, что не только звери и люди могли предугадать намерения друг друга, но и человек был без малого способен понять дерево, а деревья — узнать мысли человека. Так разбросанные по торфянику сосны, то и дело попадавшиеся Алверику, — одинокие сосны со стволами, тлеющими медно-красным отсветом какого-то давнего заката, вызванного из прошлого силою волшебства, — стояли, словно подбоченясь, и даже слегка склонялись над тропой, чтобы получше рассмотреть путника. И, глядя на них, молодой лорд не раз и не два подумал, что прежде, — до того, как какое-то заклинание застигло их здесь, — эти сосны не были деревьями, и что еще немного, и они заговорят с ним человеческими голосами.
Но, не нуждаясь в предостережениях ни от деревьев, ни от тварей, Алверик продолжал бодро шагать все вперед и вперед, к синевшему в солнечной дали волшебному лесу.
ГЛАВА III
МАГИЧЕСКИЙ КЛИНОК ВСТРЕЧАЕТСЯ С МЕЧАМИ СТРАНЫ ЭЛЬФОВ
За время, что потребовалось Алверику, чтобы достичь заколдованного леса, свет, заливавший Страну Эльфов, не погас, но и не стал ярче, и молодой лорд понял, что здешний день не имеет ничего общего с сиянием, что освещает знакомые нам поля, если, конечно, не считать неуловимого отблеска чудес, которые, порой, случаются и в наших краях. Но чудеса эти оказываются за пределами зачарованных земель лишь благодаря непродолжительным перерывам в действии магических сил, и потому их свет исчезает так же быстро и неожиданно, как появляется. И ни солнце, ни луна не были источниками колдовского света, в котором купалась вся волшебная страна.
Вдоль лесной опушки выстроились в ряд сосны, по стволам которых змеился плющ, достававший чуть не до нижних, опушенных темной хвоей ветвей. Сосны были похожи на часовых. Серебряные шпили горели над лесом так, словно это от них исходило лазурно-голубое сияние, в котором купалась Страна Эльфов. И Алверик, который зашел уже довольно далеко вглубь зачарованного края и оказался недалеко от стен столичного дворца, невольно подумал, что Страна Эльфов, должно быть, умеет хорошо хранить свои тайны. Вот почему, прежде чем вступить в лес, он вытащил из ножен отцовский меч; второй же клинок так и остался висеть в новеньких ножнах за его левым плечом.