И по прошествии какого-то времени — совершенно неожиданно для себя — Алверик вышел из лесного сумрака к изумрудному сиянию эльфийских лужаек.
В наших полях тоже встречается нечто подобное этим лужайкам. Представьте наши газоны, когда они только-только сбрасывают покров ночного мрака и, отражая свет близкого дня, блестят тысячами капель росы в час, когда еще гаснут на небосводе последние звезды; представьте наши газоны в обрамлении цветов, к которым после ухода ночи начинают возвращаться их нежные краски; вообразите лужайки, которых не касалась ничья нога за исключением самых крошечных, самых пугливых лапок, и которые укрыты от ветра и от всего мира могучими деревьями, в чьих кронах все еще царит тьма. Представьте, наконец, как эти лужайки, затаив дыхание, ждут, когда в ветвях зазвенят, запоют птицы. Во всем этом можно порой уловить легкий намек на красоту эльфийских лугов, однако эти краткие мгновения пролетают столь быстро, что мы не можем быть уверены, действительно ли мы что-то видели. А эльфийские лужайки, обрызганные сверкавшей в сумерках росой, светились и сияли прекраснее всего, что в силах нарисовать наше воображение — много прекраснее, чем смеют надеяться наши сердца. Только одно в нашем мире способно дать о них представление. Это — морские травы и водоросли, одевающие скалы у берегов Средиземного моря и ясно видимые в глубинах лазурно-зеленых вод с головокружительных вершин прибрежных утесов; а лужайки короля эльфов действительно больше походили на морское дно, чем на любой из наших газонов, ибо самый воздух Страны Эльфов своей плотной голубизной напоминает воду.
Алверик долго стоял, любуясь красотой этих лужаек, сиявших в сумерках своим росистым покровом и обрамленных розовато-лиловыми и рубиновыми огнями разросшихся эльфийских цветов, по сравнению с которыми бледнеют наши закаты и стыдливо склоняются орхидеи. И сразу за лужайками темнел магический лес, в синеватом сумраке которого смутно мерцали фронтоны с окнами, превосходящими своей голубизной наше небо светлой летней ночью, и весь этот испускающий мягкое сияние дворец, о котором способна рассказать только песня, казался выстроенным из звездного света.
И пока Алверик с мечом в руке стоял на лесной опушке и, затаив дыхание, глядел на это главное чудо волшебной страны, из ворот дворца вышла дочь короля эльфов. Не замечая пришельца, эта ослепительной красоты дева медленно двигалась по лужайкам, стряхивая легкими ногами росу, едва тревожа плотный воздух и чуть приминая изумрудную траву, которая тут же распрямлялась, как распрямляются и кивают головками наши колокольчики, когда голубые легкокрылые мотыльки опускаются на их чашечки и снова взлетают, чтобы беззаботно порхать между скованными полуденной дремой меловыми холмами. И пока она шла через луг, Алверик не в силах был ни вздохнуть, ни пошевелиться, как будто сосны, наконец, настигли его и сжали в своих гибельных объятьях, но все заколдованные деревья остались в лесу, не осмеливаясь ступить на эти удивительные лужайки.
И голову ее венчала корона, выточенная словно из огромных бледных сапфиров, и само появление эльфийской девы, казалось, осияло лужайки и сады, подобно тому, как рассвет мимоходом побеждает длинную ночь на какой-то планете, расположенной намного ближе к Солнцу, чем наша Земля. И, проходя мимо Алверика, она неожиданно повернулась, и ее глаза от удивления раскрылись чуть шире, ибо никогда прежде дочь короля эльфов не видела человека из страны, которую мы все хорошо знаем. А Алверик смотрел ей в глаза, в одночасье лишившись сил и потеряв дар речи, ибо перед ним, несомненно, была сама принцесса Лиразель во всей своей красе. И только потом он заметил, что венец на голове принцессы был вовсе не из сапфиров, а изо льда.
— Кто ты? — спросила Лиразель, и в голосе принцессы прозвучала музыка, из всех земных звуков больше всего напоминавшая звон льда, разбитого на тысячу осколков и гонимого весенним ветром по поверхности озер в какой-то далекой северной стране.