— Я пришел сюда из полей, что хорошо известны и нанесены на карту, — ответил Алверик.
И тогда Лиразель негромко вздохнула, ибо ей приходилось слышать, как прекрасно в тех полях течение жизни, и как пирует там обновленная молодость. А еще она вспомнила о смене времен года и подумала о детях и старости, о которых часто пели эльфийские менестрели, когда хотели рассказать о мире Земли.
И когда Алверик понял, что Лиразель вздыхает по нашим полям, он рассказал ей о стране, из которой пришел, и дочь короля эльфов засыпала его вопросами, и очень скоро Алверик принялся описывать ей свой дом и долину Эрл. А Лиразель удивлялась, слушая его рассказ, и задавала все новые и новые вопросы, и вскоре Алверик рассказал ей почти все, что знал о Земле. Он не осмелился говорить об истории мира, которую наблюдал на протяжении своих без малого двадцати лет, но зато поведал принцессе все сказки и легенды об обитающих на Земле тварях и о людских свершениях — те самые легенды, которые жители Эрла веками передавали из уст в уста и которые звучали у вечерних костров, когда дети принимались расспрашивать стариков о том, что было давным-давно. Вот как вышло, что на краю лужаек, чья волшебная красота была обрамлена цветами, каких мы никогда не видели, близ темневшего за ними магического леса, у стен сияющего дворца, о котором можно рассказать только в песне, эти двое говорили о незатейливой мудрости простых мужчин и женщин, живших на Земле когда-то — о жатвах и цветении ландышей и роз, о том, когда лучше закладывать сады, что знают дикие звери, как лечить болезни, как пахать, как сеять, как крыть тростником крышу и какой ветер в какое время года дует над полями, которые мы знаем.
А потом появились рыцари, охранявшие дворец на случай, если кому-то все же удастся пробраться сквозь заколдованную чащу. Сверкая броней, они вчетвером вышли на лужайку, и лица их были скрыты забралами шлемов. Их магические жизни насчитывали века, на протяжении которых рыцари не смели ни мечтать о принцессе, ни даже открывать лица, опускаясь перед ней на колени, однако каждый из четверки поклялся самой страшной клятвой, что никто посторонний, буде ему удастся невредимым пройти сквозь зачарованный лес, не должен разговаривать с Лиразелью. И с этой клятвой на устах они шагали теперь в сторону Алверика.
И Лиразель с печалью взглянула на рыцарей, не в силах остановить их, ибо они подчинялись только воле ее отца, короля эльфов, а отменить его приказ она не могла; и так же хорошо было известно Лиразели, что король не изменит своего решения, ибо по велению Судьбы он огласил его столетия назад. Алверик же посмотрел на доспехи рыцарей, сверкавшие ярче любого известного нам металла, словно они были сделаны из того же чудесного материала, что и шпили дворца, о котором можно рассказать только в песне, и шагнул навстречу своим новым противникам, вынимая из ножен отцовский меч, ибо рассчитывал он пронзить его узким клинком какое-нибудь из сочленений их доспехов. Волшебный же меч он переложил в левую руку.
И когда первый из рыцарей сделал выпад, Алверик парировал его и остановил удар, однако руку его пронзила такая свирепая отдача, что он невольно выпустил меч. Тогда, поняв, что никакое земное оружие не может противостоять клинкам Страны Эльфов, он взял в правую руку волшебный меч и стал методично отражать им выпады четырех стражей принцессы, которые уже несколько веков с нетерпением дожидались возможности доказать ей свою преданность. И никакая отдача не пронизывала больше руку Алверика, а ощущал он только легкое, похожее на песню гудение металла и странный жар, который, рождаясь в клинке, перетекал по руке в сердце молодого лорда, наполняя его уверенностью.
Но Алверик забыл, что меч, которым он парировал удары рыцарей, был сродни молниям, и что в металле, из которого он был сделан, заключены их огневая страсть и стремительность их головокружительных полетов. И, скоро устав от бесконечной защиты, меч сам потянул за собой руку Алверика и обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, коим не в силах была противостоять даже заколдованная броня. Густая, необычного вида кровь потекла из разрубленных лат, и вскоре двое сверкающих рыцарей пали; Алверик же, охваченный безумной и грозной яростью своего клинка, начал сражаться во всю силу и вскоре одолел еще одного противника, так что на лужайке остались только он и последний из стражников, чья магия казалась несколько сильнее, чем та, коей были наделены его товарищи. И так оно и было в действительности, ибо когда король эльфов создавал магическую стражу, именно этого солдата он заколдовал первым — пока волшебство его заклятий было еще новым; поэтому и стражник, и его доспехи, и его меч хранили частицу той давней, молодой магии, что была куда могущественнее всех откровений магической науки, возникших в голове властелина зачарованной страны несколько позднее. К счастью, — как вскоре убедился Алверик при помощи своей руки и меча, — этот рыцарь не обладал могуществом трех главных рун, о которых рассказывала молодому лорду старая колдунья, ибо король Страны Эльфов хранил их, чтобы оборонять себя и свои владения, и еще никогда не произносил их вслух. Ну а для того, чтобы узнать о существовании этих могущественных заклинаний колдунье, должно быть, пришлось оседлать метлу и, тайно слетав в Страну Эльфов, побеседовать с королем наедине.