Часто в высокую и солнечную детскую приходила и Лиразель, принося с собой свет и радость, каких не было во всех заклинаниях ученой колдуньи, и пела сыну песни, какие некому спеть нам в наших полях, ибо этим балладам, созданным музыкантами и менестрелями, которых не могло коснуться Время, принцесса выучилась по ту сторону сумеречной границы. Но несмотря на все чудеса, что звенели в этих напевах, родившихся так далеко от знакомых нам полей во времена, столь отличные от тех, к каким привыкли наши историки, все же люди меньше удивлялись им, доносящимся из открытых в летнюю пору окон замка и плывущим над долиной, чем дивилась Лиразель всему земному, что было в ее ребенке, и тем человеческим его поступкам, которые он совершал все чаще и чаще по мере того, как рос, ибо все присущее людям по-прежнему оставалось для принцессы незнакомым и чужим. И все же она любила сына крепче, чем страну своего отца; сильнее, чем яркие столетия своей бесконечной юности; больше, чем сверкающий дворец, рассказать о котором способна только песня.
Именно в эти дни Алверик окончательно уверился в том, что никогда не будут близки Лиразели обычаи Земли, что никогда она не сможет понять населяющих долину людей, никогда не сможет без смеха читать их самые мудрые книги, никогда не полюбит Землю и не сможет чувствовать себя в замке Эрл свободнее, чем лесная зверушка, пойманная Трелом в силки и посаженная в клетку. Когда-то он надеялся, что пройдет время, принцесса привыкнет к незнакомой обстановке, и тогда небольшие различия между тем, как все устроено в наших полях и в Стране Эльфов, перестанут ее смущать, однако в конце концов даже он увидел — все, что было Лиразели чужим, таковым и останется, ибо столетия, проведенные в не знающем бега времени доме отца, успели сформировать ее мысли и фантазии таким образом, что наши краткие годы бессильны их изменить. И когда Алверик понял это, он, наконец, узнал всю правду.