Не могу дальше писать…
Запись 24
Запись 24
Неделю не касался своих записей. Не мог. Да и сегодня едва удалось заставить себя это сделать: с трудом переборол себя.
Почему прошлое причиняет такую боль в настоящем? Почему от него никак не скрыться, не спрятаться, не сбежать? Прошло уже столько лет, я далеко не подросток, даже не молодой человек, а всё болит, болит душа так, словно всё произошло только вчера. Ни шиша не лечит ваше хвалёное время. Если только не лишишься памяти – всё возвращаешься к тому, что нанесло тебе рану, заново бередишь её, лезешь под кожу грязными пальцами. Но не изменить только никак уже свершённых ошибок. Остаётся смириться и идти дальше, предпринимая хоть что-то, чтобы нейтрализовать, ослабить силу последствий прошлого.
Вот и я пытаюсь. Хотя бы этими записями что-то исправить. Раз не сумел большего. Раз не сумел остановить пришествие ада в наш мир с подачи Робрихи и её желания вечной молодости и красоты.
Неделя… да и говорить о ней особо нечего. Обходы, игры с Арнеткой и Медвежонком, одна вылазка за едой и новыми книгами: Миха их не читает - проглатывает в касание.
Ах, да, чуть не забыл. У нас новый житель в берлоге, не угадаете, какой! Однако не буду вас мучать и заставлять гадать, кого, а точнее, что мы приволокли в берлогу – это крохотный саженец! Да, да, пошутите, что старость всех клонит к земле, зов лопат и звон тяпок не обходит стороной никого. Но в мире, в реалиях которого нам приходится существовать, живое, ничем не поражённое растение – невероятно большая редкость, удача на миллион!.. Пущай растёт, доходяга, тоненький весь, бледный. Авось что-то хорошее вырастет, цветок аль съедобное что. Давненько не ел я свежих овощей…
Ладно, как бы ни было тяжело, нужно возвращаться к нашей истории. Это не первый, да и не последний тяжёлый её эпизод, сдюжим.
Думаю, вы понимаете, что нелёгкое поручение Парнаса выполнял я. Очень сложно, страшно вспоминать и говорить о смерти друга. Тем более, когда невольно прикладываешь к этому свою руку. Но иного выхода не было: или смерть в жестоких мучениях вплоть до самого конца, или мгновенная, в руках сострадающего товарища. Мы оба всё понимали. Но до сих пор не могу отделаться от мысли, что стал убийцей своего друга. Он назвал это помощью, освобождением, но как ни назови, как не украшай и не прикрывай благородными намерениями, просьбами, а факт остаётся фактом: отнявший жизнь – убийца.
Слыша последний вздох Парнаса, я плакал навзрыд и трясся, руки, сжатые на его тонкой шее, дрожали, разжимаясь. Когда всё закончилось, ещё минут десять мне не удавалось заставить себя пошевелиться. Взгляд остановился на умиротворённом лице друга: застывшая печальная улыбка мученика, получившего наконец освобождение; на ещё тёплой коже шеи синел полосатый ошейник - следы моих пальцев, оборвавших его жизнь. Зрение размылось и поплыло, я перестал видеть тело друга, уставившись в пустоту куда-то за ним – я даже не заметил, когда по моим щекам начали катиться слёзы.
«Хватит, — раздался голове спокойный голос, совсем не похожий на мой, — так было нужно. Теперь вожак – я. И должен быть опорой остальным. У меня нет права размазывать сопли. Нужно защитить остальных».
Встал. Ватные дрожащие ноги не желали выполнять свою функцию. «Ну, давайте, костыли трухлявые, вперёд!» — и понукание сработало, конечности двинулись, хоть и не самым твёрдым шагом. «Записи и образцы. Найти и уничтожить». Голос собственных мыслей пугал: он был совсем не тем, что прежде. Холодный, рассудительный и твёрдый, он скорее напоминал голос Парнаса, уверенного, серьёзного, всегда знающего, как поступить. Словно отняв жизнь вожака, я забрал и его внутренний голос, обрёл его спокойствие и рациональность.
«Быстрее». Точно. Время не ждёт, и лучше обыскать всё, не попавшись в когти горгульи. Я зашарил по полкам и ящикам, но там меня поджидало только разочарование: ничего подозрительного или хотя бы малость таинственного не нашлось. Руки тряслись от волнения и напряжения, да и сотворённое своими руками не давало покоя – колбы и пробирки выскальзывали из непослушных пальцев, с печальным звоном разбиваясь о кафель. Твою ж мать, где могут быть эти записи?! Отчаяние усиливалось с каждой секундой, а время было не бесконечно – в дверном проёме показался лохматый силуэт, спугнувший меня, отчего я опрометью кинулся под операционный стол, хоть страх перед тем, что там лежало, отталкивал меня изо всех сил. На пороге оказался Горбач, и я снова смог дышать, обозначив своё присутствие шумным выдохом.