Наш бедолага извивался от боли, растирая ухо, выжатое до болезненной белизны железными пальцами Кайвая.
— Да вон там он, — невнятно, сквозь непроизвольные слёзы и сопли, буркнул Тамаха, вскинув свободную руку в сторону койки старшака.
Голос жертвы являл собой смесь сразу всего: боли, обиды, ненависти, злости, страха. И это при том, что Тамаха не из плакс и нытиков. Целая поэма негатива, читаемая лишь теми, кто привык к этому за годы, привык улавливать эти нотки в голосах других, когда испытываешь их сам. Но тупице-Гоблину понять такое произведение было не под силу.
— Вот и славненько, — нарочито добродушно протянул наш тюремщик, отчего его физиономия стала ещё более противной, чем когда-либо. – Сейчас мы и ему поможем подняться.
Он переместился к следующей койке и без малейших колебаний с размаха пнул Парнаса в живот. Но тот был нашим вожаком, одним из самых лучших. Старожил ада, он не завопил, не застонал. Сонно что-то пробормотав и почесав место удара, словно его всего лишь укусил комар, старшак сел, вытаращив на Гоблина такие заспанные глаза, что невозможно было подумать что-то иное, кроме как то, что он спал, причём крепко. Мастер нашего дома. Несмотря на то, что удар не был слаб, наш вожак не подавал и намёка на то, что ему было больно или хотя бы неприятно.
Устал я уже что-то. Да и время к ночи. Пойду-ка подкреплюсь, да уложу свои кости отдохнуть. Разнылись, расскрипелись, как в промышленном секторе несмазанные железки на ветру, чтоб их…
Запись 5
Сам не заметил, как просидел за маранием бумаги большую часть ночи, так вошёл во вкус. Внезапно Арнетка, давно сопевшая в своём закутке из лохмотьев, подскочила и принялась бегать у дверей, встревоженно вереща и всячески привлекая моё внимание. Да, представьте себе, я приобрёл себе весьма интересного и умного товарища, по-видимому, ещё и являющегося лакмусовой бумажкой различных бед. Не зря ведь говорят, что животные могут предчувствовать различные происшествия и катаклизмы.
Мне уж и не вспомнить того обилия гроздьев сочных ругательств, которыми я обсыпал случившееся – где-то через потолочные трещины, с поверхности, просочилась вода и капала прямо за моей спиной.
Остаток ночи провёл в увлекательнейшем занятии – латал потолок всем, что могло сгодиться для этой цели – а такого у меня в берлоге оказалось не так много, как хотелось бы. Поощрил свою шерстяную подружку небольшой вкусностью – выдал ей премию в виде кусочка сушёного мяса. Пусть пасюк будет в силах, авось и впредь будет предупреждать о всякой гадости, планирующей свалиться мне на голову в прямом и переносном смыслах.
Короче говоря, ночь была весёленькой. Думал поспать днём, но очень боюсь перепутать из-за этого времена суток – начну ещё спать днём, а активничать по ночам. Пусть оно мне и без надобности, но режим - хоть что-то от человеческих привычек, капля прежней обыденности в хаосе настоящего… Давайте лучше расскажу наконец, что случилось той ночью в нашей крохотной, но дружной общине, а то отрублюсь раньше ночи.
Итак, залегли мы под одеяла, словно в спасательные капсулы. Знаете это поверье среди детей, что если ты полностью под одеялом, то никакой бабай тебе не страшен? Вот и мы негласно в него верили, хотя мифический бабайка не был настолько страшен, насколько страшны были для нас сотрудники приюта. Особенно Кайвай.
Что-то приближалось. Мы ощущали это кожей. Парнас жестами предупредил не двигаться – услышал скрип ступеньки. Была у нас такая своего рода сигнализация, и мы ей активно пользовались. Ибо взрослые никак не могли запомнить её, вечно натыкались прямо на ревуна – так мы прозвали нашу скрипунью. А вот ребятня таким глупым образом не палилась – все аккуратно переступали опасное, чересчур крикливое место.
Дверь резко распахнулась - входящий и не собирался скрываться, не боялся быть обнаруженным. Так входит в дом хозяин. Мы всем своим видом делали вид, что уже давно спим. Лишь те, на кого не падал ночной свет из окна, могли слегка приоткрывать глаза, чтобы наблюдать сквозь узкие щёлочки век, забранных пушистыми шторками ресниц. Мне повезло, я был как раз из ряда везунчиков, кто мог заниматься слежкой.
На пороге стоял один из наиболее мерзких прихвостней госпожи Робер – Кайвай. Он замер в дверном проёме, держа в руке едва светивший фонарь – старая Гаргулья экономила на содержании всех и всего, кроме себя и своей блохастой шавки, Принцессы, которую меж собой мы звали не иначе, как Шваброй или Блохой.