И вот самая высокая комната фермы распростёрлась предо мной во всей своей заброшенности и разрухе – лунный свет, в лучах которого кружились пылинки, заливал обветшалое помещение сквозь прореху в потолке. Взгляду было не за что уцепиться в пустынной обстановке – её составляли лишь пара стульев да громоздкий письменный стол у треснувшего окна. Пара изъеденных молью занавесок тоскливо вскидывали на прохладном ночном ветре некогда белые – теперь серо-жёлтые от грязи и пыли – руки, словно утопающий, молящий о помощи. Да уж, не густо.
На столе было хоть шаром покати – махровый слой пыли толщиной с палец, а то и два, пожелтевшие от времени листы бумаги, огарок свечи в потемневшем подсвечнике, закапанном свечным воском да бутылёк уже давно высохших чернил с пером в горлышке. Меня интересовали ящики стола – вдруг там обнаружится что-то более полезное?
Поддаваться те не желали – разбухшее от влаги дерево шло туго, скрипя и вместе с ящиком трясло весь стол, несмотря на всю его тяжесть. Я огляделся: в углу комнаты, справа от входа, сиротливо прикорнул шкаф, который я сначала не приметил из-за его расположения – всё это время он был у меня за спиной. Идея промелькнула светом надежды, и я бросился открывать створки деревянной коробки. Те тоже не горели желанием открыть содержимое моему глазу, но всё же сдались и с противным скрежетом явили передо мной своё нутро. О чём я в тот же миг пожалел.
Если бы в моём желудке было бы хоть что-то, было бы гораздо легче, но там господствовала пустота, и рвота насиловала меня, выжимая горькую зеленовато-жёлтую желчь, оставляющую тёмные мокрые пятна на пыльном полу. С трудом мне удалось унять тошноту, и я, собравшись с духом, вновь заглянул в шкаф, надеясь, что страшное зрелище оказалось лишь моим воображением, подстёгнутым пережитым за последние сутки. Но нет. Утратив своё прямое назначение, с получением иного содержимого, шкаф превратился в гроб для усохшего до состояния мумии трупа, покрытого заскорузлыми чёрными пятнами и скрюченными грибами. Снова едва не вывернуло, теперь уже от подобравшейся к моим ноздрям трупной вони, и я поспешил закрыть шкаф с его страшным мёртвым обитателем.
Что здесь могло произойти? И почему на нём… на этом… такие же грибы?..
В голове гудело, будто на неё надели чугунок и ударили чем-то тяжёлым, нескончаемое эхо этого вымышленного удара билось о стенки черепа набатом. Только накануне я видел подобное, и вновь натыкаюсь на страшное зрелище…
Заставил себя глубоко вдыхать и выдыхать, сосредоточившись только на этом. Вдох – выдох, вдох – выдох… Дыхание успокоилось, а эхо удара почти стихло и стучало уже небольшим молоточком вместо кувалды. Волоча ноги, подтащил себя к столу и сел на измученно скрипнувший табурет, изъеденный короедами. Может, это тоже как-то связано с Робрихой?.. Но это… этот труп, очевидно, лежит здесь уже немалое количество лет. Возможно ли?..
Механически потянулся к ящику стола, который не удалось открыть и потянул, слегка приподняв, на себя. На удивление, хоть и нехотя, тот поддался и пошёл, однако застрял на половине. Но того пространства, что мне открылось, было достаточно, чтобы узнать, чем наполнен ящик. Флакон практически подошедших к концу и, конечно же, уже просроченных пилюль, кусок грязного бинта, пара свечных огрызков и несколько исписанных страниц, жёлто-коричневых от времени и чёрных от жравшего их по краям пламени – кто-то хотел избавиться от этих записей. Но почему?
Любопытство, обуявшее меня при виде наполовину сожжённых страниц, перебило страх и панику, трясших меня от находки скелета в шкафу. Просунув в довольно широкую для худых рук вечно голодного подростка щель руку, я выудил наружу три обгорелых обрывка страниц. На первой странице можно было разобрать немногое – не только огонь, но и вездесущая сырость успела полакомиться бумагой, множество лет пролежавшей в ящике отсыревшего стола. Многие буквы расплылись, но ещё было можно различить их очертания:
«…Енитама… наростами… гниль… чёрная густая слизь… кашель…забился в шкаф башни… усох… больше не могу… заставили уехать… последний вечер… они… монстры…»