Кайвай... Даже его лающее имя вызывало у нас омерзение и вместе с тем – страх. Этот бородавчатый упырь, на нашу беду, был до чёртиков силён – леший его знает, где он служил до того, как очутился в этом затхлом местечке. Среди слухов проносился и такой: что валил он лес где-то на севере и там убил человека, вроде как случайно, хотя кто-то утверждал, что из-за денег. Кто-то, из страха ли или из бурного воображения, рассказывал всем, что был Кайвай тюремщиком где-то там же, на севере. Что ж, его внешность, сила и отвратительный характер вполне подходили под эту грязную работёнку. Да что говорить – мы сами немногим отличались от заключённых.
Кайваю было что-то около сорока, он почти полностью облысел, но вместо того, чтобы принять случившееся и сбрить остатки шевелюры, он нежно лелеял безобразные клочки вечно сальных волос, росших кругом сияющей проплешины. Низкий рост и горбатость нисколько не мешали ему исколачивать нас до полусмерти – и тогда его мышцы, словно отлитые из свинца, перекатывались под кожей, словно были живыми. Причём этой твари не требовалась веская причина для побоев – довольно было определённого настроения. А оно у него было почти всегда, особенно в дни получки – думаю, вы уже всё поняли об уровне щедрости госпожи Робер. Вечно воняющий, в замызганной одежде, заменяющей ему, по-видимому, тряпку для рук, – он был воплощением ужаса для каждого приютского. Ужаса такого, что не только малыши – старшаки просыпались в липком поту от кошмаров с его участием. Его прозвали Гоблином, однако старались как можно реже упоминать его каким-либо образом – он, словно был вездесущим, мгновенно откуда-то появлялся, будто по призыву, и тогда говорившему, а могло статься, и остальным, приходилось весьма туго.
Гоблин замер в дверях, выискивая жертв. О да, это были его охотничьи угодья. Только бы не попасться – вот единственная мысль каждого из нас в этот момент. Кто угодно, только не я!.. – гнусная эгоистичная мысль, порождённая животным страхом за здоровье и жизнь. Цель — спастись. Средства – любые.
— Слышьте, сопляки, знаю ведь, что не спите! – смачный зеленовато-коричневый харчок полетел на пол, мерзко чвякнув по приземлении. Провоцирует. Проходили. Малыши могли бы испугаться и сдаться. Но не мы.
— Ублюдыши малолетние, я с кем говорю?! — Рявкнул грязный уродец и заколдыбал в глубь комнаты. Только не дыши, не дыши так часто! Сердце, потише, прошу!
— Короче, плевал я, спите вы или нет. Мне сейчас не до этого, — он тянул слова, оглядывая лица, пока ещё усердно притворявшиеся спящими, вглядывался, чуя наш страх и упиваясь им, как дешёвым пойлом за чужой счёт. – Кто из вас, недоделков, Парнас? Госпожа зовёт его к себе.
Никто, естественно, не реагировал, и гадкое создание решило перейти к активным действиям. Кайвай шагнул к ближайшей койке и выкрутил ухо лежащему. Тамаха взвыл и забился в попытках освободить несчастное ухо.
— Пусти, гнида! – шипел пацан, обдирая ногти о бесчувственную руку.
— Я тебе сейчас!.. – раздался нечеловеческий визг несчастного Тамахи и ехидный смешок Гоблина. Сжимая изо всех сил зубы, я пытался заставить сердце стучать тише – бедный Тамаха!.. не попасться бы самому!.. – Заткнись, — приказал он и разжал руку. – Кто здесь Парнас?
Наш бедолага извивался от боли, растирая ухо, выжатое до болезненной белизны железными пальцами Кайвая.
— Да вон там он, — невнятно, сквозь непроизвольные слёзы и сопли, буркнул Тамаха, вскинув свободную руку в сторону койки старшака.
Голос жертвы являл собой смесь сразу всего: боли, обиды, ненависти, злости, страха. И это при том, что Тамаха не из плакс и нытиков. Целая поэма негатива, читаемая лишь теми, кто привык к этому за годы, привык улавливать эти нотки в голосах других, когда испытываешь их сам. Но тупице-Гоблину понять такое произведение было не под силу.
— Вот и славненько, — нарочито добродушно протянул наш тюремщик, отчего его физиономия стала ещё более противной, чем когда-либо. – Сейчас мы и ему поможем подняться.
Он переместился к следующей койке и без малейших колебаний с размаха пнул Парнаса в живот. Но тот был нашим вожаком, одним из самых лучших. Старожил ада, он не завопил, не застонал. Сонно что-то пробормотав и почесав место удара, словно его всего лишь укусил комар, старшак сел, вытаращив на Гоблина такие заспанные глаза, что невозможно было подумать что-то иное, кроме как то, что он спал, причём крепко. Мастер нашего дома. Несмотря на то, что удар не был слаб, наш вожак не подавал и намёка на то, что ему было больно или хотя бы неприятно.