- Горбач, иди-ка сюда, друг, - сам не знаю зачем, но выделил я последнее слово. Прозвучало иронично.
- Что такое, начальник? Аль дрова не так сложил? Аль нагоняй впустую устроить охота? – он злобно прищурил глаза. Язвить он всегда любил, но почему-то именно сейчас каждое его слово казалось мне мерзким, будто изо рта, его произносившего, с каждым звуком вываливалась горсть копошащихся, воняющих смертью опарышей. Уж не знаю, что лучше – смутные чувства по поводу друга или подобное зрелище.
— Это у тебя хочу спросить, что с тобой такое? - издеваясь, ответил я в тон ему, - чего таращишься на меня, как будто у меня рога выросли?
- Да не переживай ты так, вожак, чего кипятишься? – ухмыльнулся тот, пряча глаза под чёрные патлы. – Всего лишь наблюдаю за техникой, колка дров – тоже ведь упражнение, только с пользой не только для тела, но и для быта.
Подонок! – хотело сорваться с моих губ, но я остановил этот порыв, в который раз удивляясь той ярости, что сосала моё сердце по отношению к Горбачу, хотя мне никак не удавалось понять, по какой причине это происходит. Да, что-то тревожило в его странном поведении, вызывало подозрения, но Хохрик всегда был таким, чудаковатым, злобным и хитрым.
- Ясно, - коротко бросил я и вновь занёс топор для очередного полена.
- И это всё? – продолжал ковырять меня Горбач, держась на безопасном расстоянии. – Не хочешь поделиться, что тебя так донимает, что ты огрызаешься на мной, как собака на кошку? И это несмотря на то, что я делаю для тебя и всех остальных? Как-то неблагородно и, в том числе, неблагодарно с твоей стороны, а, вожак? Не считаешь?
Промолчав, я расколол очередное полено пополам. Мозг подсовывал вместо деревяшки глумную бошку Горбача, но я уговорами и угрозами заставил его перестать это делать – ещё чего не хватало. Разрубив ещё около семи полен, я снова утёр пот и, не смотря на друга, чтобы он не видел ярость в моём взгляде, ответил:
- Всё хорошо, Хохрик. Просто волнуюсь за судьбу всех, кого потянул за собой. Помнишь, как в той старой сказке? – Горбач молчал, или не понимая, о чём речь, или просто ждал продолжения моей речи, - «Мы в ответе за тех, кого приручили». Я не Робриха, я это правило знаю как свою левую пятерню, - я покрутил топором, лежавшим в моей руке, - и также знаю, что раз уж забрал их из ада – должен не допустить его здесь, на воле. Вот и весь мой ответ.
Конечно, я кривил душой, говоря полуправду. Меня действительно волновали вопросы организации нашей мальчишечьей общины, но, что гораздо хуже, меня волновало поведение Хохрика. Пожалуй, стоит об этом поговорить, но не сейчас. Сейчас нужно наколоть как можно больше дров и дождаться добытчиков еды. Надеюсь, сегодня нам удастся что-то положить в прилипшие к позвоночникам желудки, а то засыпать под их серенады – сомнительное удовольствие.
Ещё с минуту посверлив меня пристальным взглядом, пока я продолжал работать, Горбач сграбастал охапку дров и поволок их в сарай, где принялся нарочито старательно укладывать их, отчего стук топора перебивался грюканьем полешек друг об друга. Уж не знаю, чего он этим добивался, но моего внимания ему заполучить не удалось – я даже не повернулся ему вслед.
Солнце в тот день выглянуло лишь на полчаса, напомнив об ушедшей летней поре внезапной жарой – пришлось раздеваться по пояс, чтобы лишний раз не пачкать форму, другую одежду нам теперь достать удастся нескоро. Но как только минули заветные полчаса – вновь пришёл сырой и холодный ветер. Вечерело, а посланный отряд с самым важным заданием до сих пор не вернулся. Как бы ни был каждый увлечён новизной места и работой, нет-нет да разгибал спину и тоскливо смотрел в ту сторону, куда ушли добытчики – вдруг покажутся? Волнение и ожидание еды, а ещё – гордость первого заметившего приближающийся караван. Всем хотелось есть, и любому – заметить добытчиков первым, чтобы огласить благую весть, тем самым как бы приобщаясь к героям, принёсшим еду. Но отряд всё не возвращался, а пустые животы жалобно скрипели, что не удавалось заглушить никаким шумом работ.
Сумерки наступают осенью рано, раньше только зимой. Недоделанное пришлось оставлять до следующего дня – ночью не поработаешь, а включать свет – слишком опасно, может привлечь ненужное внимание и беду. Потому все грустно разбредались по спаленкам, в которых ночевали прошлой ночью, требуя у желудка не орать китовьи песни о пище.