А я задумался над полученной новостью, совершенно перестав слушать бранную истерику Гоблина. Действительно, с какой стати решили усыновить самого старшего из нас? Если кто-то и наведывался в ДДР за ребёнком, что было весьма редким событием, то всегда выбирали самых маленьких, милых и пухлощёких малышей, которых будет легко перевоспитать под себя и помочь забыть о приюте.
Нас, почти совершеннолетних лбов, даже не показывали приходящим – не было смысла, так зачем тратить время? Если пришедшие случайно встречали кого-то из старших детей в коридоре по пути в комнату малышей, то они шарахались от нас к стенам, как от прокажённых – подростки и так не самые приятные для взрослых людей в силу ломаного телосложения и психики, а тут ещё и мы, никогда не знавшие сытости, издёрганные ожиданием тумаков за что угодно. Внешний вид многих не хромал – сдох и вонял трупом. Вонял, кстати, в прямом смысле: от некоторых старшаков несло невообразимо отвратной смесью запахов: потом, грязным бельём и стухшими носками, нечищеными зубами, табаком, помойкой и прочей дрянью, возникавшей как по вине приюта и отсутствием заботы о гигиене, так и по вине самих воспитанников, не желавших самостоятельно поддерживать минимальную чистоту. От такого амбре воротило самих, уже привыкших к подобным благоуханиям, что говорить о тех, кто попал в этот обонятельный ад впервые?
Парнаса же смотреть никто не приходил, его сразу забрали из приюта, что напрягало ещё сильнее: до этого вечера посторонних в ДДР так же не было, значит, посмотреть заранее нового члена семейства и познакомиться с ним никто не мог. Как тогда эти неизвестные могли отобрать Парнаса? Не наугад же, даже малышей потенциальные родители осматривают строже породистого коня… Что-то не сходилось, однако Гоблин в свои слова верил – и это обезоруживало и лишь сильнее запутывало. Он крайне убеждённо распылялся по поводу того, что какие-то безумцы захапали старшака в семью. Но, действительно, кто решился на это? И почему всё произошло именно ночью? Неужто дело не могло потерпеть до утра?
— … даже эти мелкие козявки никому не нужны, не то, что вы, уродцы, мутировавшие из обезьян. – Кайвай всё ещё философствовал и сыпал комплиментами в нашу сторону. – Так, ладно. Мне приказано вещи этого ублюдка отдать новоиспечённым родителям, так что живо всё соберите и мне.
Странное предчувствие пролилось горечью на языке - ещё одна странность из вонючей пасти прихвостня Робрихи. Приютские редко что-то могли забрать с собой: не было нужды в дрянных вещицах – раз, не позволяли «растаскивать казённое имущество» — два, нечего было брать кроме потрёпанной формы – три. То, что действительно принадлежало нам, добывалось в поте лица: мы находили кем-то потерянное, жертвовали скудным заработком с вылазок в ущерб чему-то съестному, чтобы купить приглянувшуюся вещь, мастерили что-то своими руками, получали в благодарность за работу на вылазках... Приходилось таскать с собой, делать тайники, иначе вещи отбирали, предъявляя обвинение в воровстве – удобно, не правда ли? Уходя из дома, приютский потихоньку перепрятывал имеющееся у него добро. Дорожный чемоданчик, конечно же, потрошили только так, переворачивая всё его содержимое – не унёс ли ты приютского добра, годного для дальнейшего использования оставшимися в ДДР. А потом, провожая уходящего, товарищи в тайне передавали сбережённые вещи, выуживая их из-под одежды. А приютское «добро» собиралось уже после прощания, когда воспитанника уже точно заберут – мало ли передумают, вернётся на своё место, не нужно будет вещи туда-сюда таскать. Но Гоблин пришёл за вещами Парнаса сейчас, когда прощание ещё не состоялось, хотя оно являлось чуть ли не обязательным ритуалом, уже традицией уходящих.
— Э-э-э… Кайвай, ты же знаешь, у нас только то, что даётся приютом, —пробормотал Тамаха, уставший от красноречия воспитателя.
— Ага. То есть, ничего, — нагло вполголоса добавил я, рискуя здоровьем.
— Чё ты там проблеял? – обернувшись, рыкнул надзиратель, угрожающе сжимая кулаки.