— Ты действительно не Парнас. – Отрубил он, и моё сердце, ухнув куда-то в бездну, перестало биться. Я опустил голову, ожидая разгромной тирады. Да что там – Хохрик мог уложить на лопатки и одним метко брошенным словом. – Но, знаешь, — продолжил он, ощупывая моё лицо колючими щёлочками чёрных глаз, — и он с чего-то начинал. – Его губы дёрнулись в намёке на улыбку. - Ты уже показал, что способен вести нас, на тебя можно положиться – этого достаточно. Я любитель вести наблюдения, и мои выводы о тебе, по большинству своему, - очередная едва заметная ухмылка, мгновенно стёрлась с его лица, побыв там ровно столько, сколько требовалось, чтобы её заметил тот, кому она была предназначена – мне. - Ты никого не обижал, наоборот, стремился защитить, как мог: брал ли вину на себя за чей-то поступок и получал наказание вместо накосячившего, словами ли отбивал от побоев или отговаривал от неразумного поступка. И никогда не отступал ни в чём, как бы страшно тебе ни было. В той же ситуации с Гоблином – кто б ещё осмелился дразнить голодного кота, будучи в его пасти крохотной мышью? Одному тебе из всех нас такое под силу. Думаю, именно это и ценил в тебе Парнас. Уверен, ты справишься… Мы справимся, все вместе, как верно сказал и Тамаха, и ты, — тут же переправил он себя, — тем более, что фундамент уже готов. Мы не малышня, которую учить надо, начиная с самых мелочей, о которых мы и не думаем уже. И, да, я тоже с тобой. – Завершил он объявлением благосклонности свою речь.
От сердца отлегло на минуту, захолонув его… Неприятное ощущение, возникающее при любом разговоре с Горбачом, тут же ушло, оставив горькое послевкусие. Умеет он и похвалить, и на землю со всего маху спустить. Но к этому мне удалось привыкнуть довольно давно, не один год живо бок о бок.
Однако радоваться рано: ещё трое не высказались, и расслабляться пока не стоит. Тем более некогда будет расслабиться, если и они примкнут к мнению остальных и поддержат меня. Тут уже без всяких экивоков я обязан стать сердцем этого единого организма, его глазами, ушами, опорой… всем. Вернуть зверю голову, ведущую его охоту скрытыми тропами к успеху. Я поднял взгляд на оставшуюся половину стайки, что до сих пор не высказалась. Колупай, Рокет и Дактис смотрели в ответ мне дружелюбно и открыто – с ними не будет такого неприятного ощущения и ожидания приговора, как с Горбачом. Каждый знаком мне с первой минуты пребывания в этом доме ужасов, и я уже прочитал в их взглядах то, что должен был услышать. Но немного о каждом из них поведаю и вам, раз уж зачал описывать самых близких своих товарищей по приютству.
Вечно медлительный Колупай подходил ко всему с ответственностью идеалиста: чего не коснись, у него всегда всё было чище и аккуратнее, нежели у остальных, всё в строгом порядке, на своих местах, тютелька в тютельку, секунда в секунду. Даже приютская форма сидела на нём иначе, создавая внушительный, представительный вид, словно тот носил деловой костюм при галстуке. Немного прикрыть глаза – и вот вам видится брошь, усыпанная драгоценными камнями, трость с набалдашником вычурной формы и деловито поблёскивающее пенсне. Ничего этого, само собой, простой сирота не мог и мечтать заполучить. Но образ аристократичного педанта упрямо всплывал в памяти каждый раз, когда Колупай оказывался перед вами, неважно, чем он занимался. Колупаю поручали самые сложные, граничащие с невозможностью дела. Никто ни разу не смел усомниться в том, что задача, вне зависимости от её сложности, окажется выполнена в наилучшем виде, дайте лишь ему достаточный срок.
Зато Рокет не отличался подобной обязательностью. Полная противоположность Колупая: хитрец вечно увиливал от заданий под множеством различных предлогов, неиссякаемости которых мы всегда поражались – повезло же с фантазией. В какой-то момент мы перестали и пытаться познать, есть ли предел его изворотливости и смекалистости. Особенностью Лиса было то, что в своих отговорках он никогда не повторялся и не противоречил себе – ни разу никто не смог уличить его во лжи.
Внешность соответствовала характеру нашего плута: рыжие кудри горели весёлым пламенем везде, где бы он не появлялся. Однако на волосах природа не остановилась, судя по всему, решив создать человеческую копию лисы во всех подробностях. Глаза Рокета, имели необычайный цвет, который мне не приходилось встречать больше ни у кого за всю жизнь: радужка делилась пополам, сталкиваясь в чёткой линии борьбы между зелёным и голубым, как сталкиваются воды двух океанов, отличающиеся плотностью, и из-за того неспособные слиться воедино.