Арнетка оказалась вполне смышлёной соседкой. По крайней мере, она понимает, что сбегать или воевать со мной нет никакого смысла. Я вредить не собираюсь – не для того спасал её серошёрстный зад. Зато здесь она гарантированно получит хоть какую-то еду, а не издохнет с голоду где-то в дерьме ржавых труб.
Не смейтесь, что я дал этому существу кличку, приютил, забочусь – столько жить в одиночку в этом мире, в этом месте…Такое накладывает свой отпечаток. Теперь я не один. Не совсем один, так будет вернее. А то приходилось разговаривать с манекенами в магазинах, лишь бы не забыть звук своего голоса, помнить, как слова произносятся. Теперь есть к кому обратиться, пусть это и продолжает быть монологом без ответа. Но уже выглядит менее безумно, имея живое существо в качестве собеседника, пусть и безмолвного. Вопросы разумности оставим за кадром, ибо наблюдая за Арнеткой я не уверен в отсутствии у неё каких-либо интеллектуальных способностей.
А теперь вернёмся-ка к нашим ядовито-розовым губам. Промышленник продолжал бессмысленные попытки добиться хотя бы мизерного намёка на взаимность, охаживая белобрысую каргу. Мы продолжали искать еду и выживать всеми доступными и не очень способами. Хозяйка же продолжала богатеть с каждым месяцем настолько же сильно, насколько худы и голодны были её воспитанники.
Распорядок дня… да что там, от распорядка у нас было одно название. Всё равно что назвать сито полноценной ёмкостью, ведь и официальное расписание имело множество дыр, в лазейки которых мы пробирались добывать что-то съестное. Что уж говорить о том, что наше отношение ко всем правилам и предписаниям приютской жизни характеризовалось полным игнорированием, за редкими исключениями.
Госпожа Робер — крайне тщеславная, меркантильная и мерзкая во всех отношениях женщина, об обращении же с воспитанниками и работниками приюта говорить не приходится. Обе зависимые от неё группы являлись лишь благородным прикрытием обогащения. Рты, посмевшие исторгнуть малейший ропот, затыкались мгновенно и навсегда. Откуда я это знаю? Даже сам факт существования этих смельчаков как-то стирался из бытия. Ближайший круг общения и тот отрицал любые взаимодействие с жертвами геометрии власти, где каждый угол подлежит сглаживанию. Говоря проще – устранению.
Ах, если бы лишь одно к нам потребительское и наплевательское отношение было самой большой проблемой, я был бы готов облобызать её стопы, облизать их верным псом, умыть их своими слезами, как в той древней легенде про бога. Мы бы сумели выжить до выпуска и отправились восвояси, пристроились на какую-нибудь работёнку по силам, а наладив мало-мальски быт, вызволили бы остальных мелких, кто сколько сможет, но… Ох уж это вечное «но», портящее слишком многие аспекты мироздания …
В ту памятную ночь мы собрались небольшим комнатным кружком возле чадившей свечи – электричеством нам баловаться доводилось только с высочайшего разрешения, в краткие периоды благодушия Робрихи. Восемь длинных, как фонарные столбы, и таких же дистрофически худых, подростков сидели, взявшись за руки и закрыв глаза.
Самый старший из нас, Парнас, как сейчас помню: среднего роста, темноволосый, всегда собранный и спокойный. Старшак сидел спиной к двери, и никогда не нарушал своей привычки. Мы долго не понимали, гадая, для чего, почему он садится именно на это место, пока он не указал на дверь, а затем на окно напротив неё: «Я прекрасно слышу, как за окном, при малейшем ветре, трутся ветви дерева друг о друга. Поэтому мне не составит никакого труда услышать, если к двери кто-то подберётся. Кроме того, окно отсюда мне тоже отлично видно. Никому не стоит знать о наших собраниях, поняли?» Естественно, мы всё понимали. Парнас был из тех, кого понимали даже самые глупенькие из малышей.
Наши сборища были разного характера. Порой мы решали, кто будет добытчиками на этой неделе и куда выбранные отправятся. Обсуждали книги, произошедшее за день, делились своими наблюдениями за грымзой и её прихвостнями, жизнью приюта в целом – это входило в наши самоназначенные обязанности, как самых старших. Думали, как быть дальше. А иногда делились своими мыслями, тем, что было на душе. Именно таким и был этот вечер.