Не ждите от этой записи многого – меня начинает клонить в сон, по-видимому, лекарства всё же подействовали как полагается. Рискну в этот раз даже не совершать обход, ибо сейчас важнее выздороветь. А сырость этих катакомб никак тому не поможет. Разум уже туманится, потому прощаюсь с вами на сегодня, уж простите деда. Мне нужно отдохнуть…
Запись 11
Запись 11
Озноб слегка отступил, но перхаю до сих пор да сопли на кулак наматываю. Арнетка сопит на живом колене, пригрелась – ещё бы, я горячее чугунки сейчас. Есть не хочется совсем, до тошноты, но пришлось заставить себя проглотить немного тёплого пюре и кусок сушёного мяса – организму пригодятся силы для восстановления. Обход снова пока что в пролёте, что тут поделать. Остаётся лишь верить в чудо да чутьё шерстяной мочалочки, которая пока не выказывала никаких признаков беспокойства. Значит, всё в порядке. Ну, а раз я пока в режиме валандая, то и продолжу свой рассказ, хоть на то сил хватает.
Столовая. Не хватит никаких слов, чтобы описать всю ту грязь, вонь, кишащих тараканов, шныряющих по углам огромных крысин, которые были куда жирнее нас, воспитанников этого чёртового ДДР. Видимо, ту часть продуктов, которую не воровало руководство да повара, уносили в свои норы эти наглые твари. Моя Арнетка совсем не похожа на них – она вежливая и спокойная дама, никогда без разрешения к еде даже не приступит, в отличие от тех чокнутых тварей. Они не боялись никого из нас и смело вступали в драку за те крохи еды, что нам доставались. И часто приходилось уступать им — у приютских, как раз от недоедания, силы были практически на нуле, в то время как крысы, помимо приютских хлебов, успешно столовались по соседним подвалам, сараям да помойкам. Впрочем, мы тоже там лазили от безысходности, но не так успешно – крысу заметить сложнее, нежели подростка, пускай и дистрофика. Да и наесться этим существам хватало гораздо меньшего, чем нам – наши тела не удовлетворились бы каким-нибудь ошмётком картофелины или шкуркой от сала.
Порции были до смешного малы – их не хватало даже младшим детям, что уж говорить о таких лбах, как мы. Да и само содержимое наших мисок не отличалось сытностью и разнообразием. Обычно это была перловая похлёбка на воде, в которой в качестве необычайного везения мог плавать кусочек-другой гниловатой моркови. Похлёбку могли заменить куском хлеба и стаканом водянистого чая. Обед и ужин бывали крайне редко, в основном – когда приезжал кто-то из меценатов или проверки.
О-о-о, тогда уж столовая преображалась до неузнаваемости: отмывались стены, вытяжки, плиты; на столах появлялись новенькие хрустящие клеёнки; вычищенная посуда празднично сверкала в шкафах и стопками на раздаче, словно пела – сегодня будет сытый день! О, вам не понять этого счастья, когда мы, сияя от счастья и чистоты, выстраивались перед грозной разтетёхой в колпаке, держа в руках тарелку, рассыпающую блики – сегодня будет сытный день! Тогда-то у нас и завтрак, и обед, и ужин, даже полдник обязательно присутствовали - нашему ликованию не было предела. В противоположность нашим светящимся мордочкам маячили на кухне и раздаче мрачные физиономии поваров, а где-то неподалёку – ещё более мрачные воспитатели и Горгулья. Мало того, что приходилось к таким дням закупать в огромных количествах (на целый приют!) свежие продукты, соответствующие всем нормам и требованиям, чтобы приготовить полноценные блюда, так ещё и забрать ничего из съедобного не было возможности у всей этой шайки: гости могли приехать в обозначенный день в любое время, а также имели право пойти в любое место приюта для оценки состояния жилых помещений и их снабжения необходимыми вещами на каждого воспитанника. Однако почти все они, заговорившись с госпожой Робер, шагали в сторону столовой, откуда в кои-то веки тянуло приятными ароматами, мгновенно вызывающими слюноотделение и волнение пустых желудков. Конечно же, их вели дегустировать нашу еду: «Оцените, как питаются наши детки, всё только самое лучшее для них, всё для них!» Нужно было слышать, каким слащавым голосом говорила это хозяйка, вдохновенно закатывая глаза. Её выдавала только одна крохотная деталь: мимолётное движение губ, стремящихся сложиться в презрительную гримасу отвращения на слове «детки». Это, правда, замечали только мы, зная наизусть её повадки и ненависть к нам.