Уже сытые и разомлевшие гости сонно шагали за хозяйкой, убаюканные её восторженным чириканьем, и никогда не шли в наши комнаты. Тому было несколько причин: во-первых, подниматься по лестнице на второй этаж и выше, отяжелев после обильного приёма пищи, было уже лень; во-вторых, у гостей была своя логика – коль всё в порядке со столовой, то и в остальных помещениях приюта всё будет замечательно, нечего туда и ходить. Разве что их отводили для беседы в вылизанный до стерильности класс богословия, расположенный также на первом этаже, так что, туда их было привести легче всего. И всё это играло Робрихе только на руку: никто не видел реального положения дел в приюте, что позволяло хозяйке вливать в уши ходячих кошельков новые байки.
Да, в эти дни Детский Дом Робер действительно расцветал, словно по волшебству превращаясь в прекрасный сад сияющих, но лживых улыбок, лебезящих речей и учтивого тона. Все эти ванильно-розовые сопли пузырились ради одного – выгоды. Гаргулья из кожи вон лезла, чтобы получить очередное пожертвование. В дни посещений слой штукатурки на ней был раза в четыре толще, словно восковая маска. Госпожа Робер показывала скудное наше имущество, плакалась, что денег едва хватает на обеспечение такое оравы едой, все кровати старые и едва держатся, и т.п., и т.п., и т.п. А она дескать так старается, свои кровные докладывает, хотя бы минимум комфорта чтобы нам обеспечить. Для вновь приехавших сочинялись новые сказки о нехватке средств для обеспечения несчастных сироток всем необходимым. Фантазии для таких историй хозяйке хватало с избытком.
Сегодня на сытный день рассчитывать не приходилось: о приезде кого-либо, будь то меценаты или проверка, Робриху всегда заранее извещали свои люди сверху. А знала Горгулья – знал весь ДДР, от самого младшего воспитанника до самого гадкого надзирателя: грымза начинала отпускать настолько отборную ругань, что все считали своим долгом как можно скорее ретироваться, желательно испариться вместе с любыми упоминаниями о своём существовании. Ибо несмотря на то, что приезд этих важных персон всегда приносил прибыль Гаргулье, к этому посещению всё же требовалась подготовка, а, следовательно, и траты полученных ранее средств, что неизменно портило её настроение.
Влетало всем от мала до велика. Весь персонал ходил с злющими минами – как же, придётся заняться прямыми обязанностями: мыть, стирать, готовить, заставить нас вымыться и почистить зубы, следить за нашим поведением и проводить занятия – какой ужас! Впрочем, нам тоже не горело играть несчастных сироток с овечьей покорностью и смирением, беспрекословно и прилежно выполнять то, от чего во все остальные дни спокойно можно было увильнуть – персоналу ДДР было наплевать, чисты ли наши лица и зубы, вымыли ли мы шеи и за ушами, и готовы ли наши домашние задания. Обычно они перебрасывались в картишки, развалясь на паршивеньких засаленных диванчиках в рекреациях и потягивая какую-то мутную дрянь в бумажных стаканчиках, воняющую дохлятиной со спиртом. Уборка нам тоже не несла ничего хорошего, лишь угрозу разорения – наши тайники могли оказаться обнаруженными, и с вещами пришлось бы проститься навсегда.
Единственный плюс сытых дней для нас потен уже из их названия – мы наконец-то могли нормально поесть.
Это утро было обычным, дом привычно шуршал отбрасываемыми одеялами да лениво натягиваемой формой – богослужение пропускать было нельзя. Наша комнатная семёрка успела не только встать и одеться, но даже провести внеплановое утреннее собрание, чего раньше никогда не случалось. Потому мы поспешили спуститься в класс богословия: если не хватит мест, придётся сидеть на полу или стоять, что опасно – привлекаешь лишнее внимание.
Священнослужитель уже занял своё место за кафедрой, перебирая листочки со своими записями. Ничего не могу сказать против этого робкого молодого человека. Ему было около тридцати, не больше. Всегда аккуратный, являющийся к нам заранее, Манакита нас удивлял искренностью и любовью к своему делу. Зачитываемые нам проповеди были исключительно плодами его измышлений над той или иной главой священной книги или насущной проблемой. Нас заражал его проникновенный тон и горящие глаза, и в конце служения мы пели слаженным хором, уверенные, что за все страдания, пережитые в ДДР, воздастся нам, равно как и тем, кто нас мучил – отольются кошке мышкины слёзки!