— Дети мои! Будем же совестливы и чисты, аки младенцы во материнском чреве! Не позволим дурномыслию уродовать наши бессмертные души! – вещал Манакита, от волнения вышедший из-за кафедры и расхаживающий туда-сюда по возвышению, напоминающему сцену. – Забудьте все свои распри и простите случайно или намеренно зло вам причинивших. Помните: ненависть порождает лишь бо́льшую ненависть, так не позволяйте же себе стать благодатной почвой для её миазмов – разорвите порочный круг, сберегите чистоту ваших душ и душ ваших ближних!..
Оратором он был великолепным. Такой и полководцем запросто мог бы стать, да характер не тот. Главное было в его речах то, что Манакита верил в истинность того, что говорит, а мы начинали верить этим словам следом за ним. Но стоило уйти пастырю, как вся чистая искренность его проповеди маралась о рутинное лицемерие, разбивалась вдребезги о ежедневное насилие – хозяйка, делающая вид самой смиреннейшей и покорнейшей из прихожан, прочий персонал, включая Гоблина, — как только святой отец покинет приют на нас отовсюду посыплются брань и побои, но пока – час спокойствия среди театра лицемерия паршивых овец.
Как бы ни была стая воодушевлена после признания ею нового вожака – сейчас каждый из нас покойнее стоячей воды и даже не из-за страха наказания, а из уважения к Манаките. Смешно, наверное, слышать об уважении к кому-либо из старших от нас, голодных, зашуганных голодранцев. Но правда была таковой, что из всех взрослых, которых знали лично, мы уважали лишь приходящего на час священника – он единственный из окружавших нас старших был по-настоящему влюблён в свою работу и посвящал ей всего себя целиком, без остатка. Сейчас мне думается, что наш вечерний кружок возник благодаря проповедям Манакиты – они дарили нам то же душевное тепло и единство, ту же надежду на нечто светлое, ожидающее впереди.
— Сегодня я дам вам лишь одну молитву, но она очень важна. «О счастии ближнего», называется она, дети мои, — глядя на нас нежными увлажнёнными глазами, обращался Манакита, — ведь если каждый из вас искренне пожелает счастья окружающим – то его же пожелают и для вас. А к чему же, как не к счастью и свету стремится наша душа? Внемлите же, дети мои!
И он, помедлив несколько секунд, чтобы все успели собраться с мыслями, принялся читать нараспев молитву:
Творец небесный и создатель,
Рабу ничтожному внемли:
От ближних тьму, прошу смиренно, отгони.
Сияньем света, благом окружи,
Беду и горе ото всех, прошу, ты отведи,
Пусть счастья будет с ними завсегда,
Благословение твоё да добрая рука,
Улыбку в их уста вложи,
Да верный путь им укажи,
Коль стою – не забудь меня,
Чей-то ближний ведь и я.
Слышно было, как старательно скрипят карандаши по шуршащей бумаге, стараясь поспеть за пастором. Никому не хотелось получить наказание, после ухода священнослужителя, за незаписанную молитву. Потому и стоял едва заметный шум – промедлившие тормошили соседей, шёпотом прося помощи, чтобы переписать текст. Иначе слово к слову это не выучить, а получать за это пару-другую десятков розг никому не хотелось.
— Т-т-там-м-маха-а-а!.. – едва слышно шипел Вакой, тыкая костлявым локтем соседа под рёбра, отчего тот дёрнулся и едва не взвизгнул, вовремя закрыв ладонью рот, а другой угрожающе замахиваясь на Заику. – П-п-помоги, я третью с-с-строку н-н-не успел записать! – умоляюще пищал он, сжавшись в ожидании оплеухи, которая, однако, не последовала.
— Да пиши ты, не прячу ж от тебя блокнот!.. – рассерженно проворчал Тамаха в ответ, потирая бок. – Чё пихать-то сразу со всей дури…
— Тише, — почти одними губами произнёс я, указывая глазами на навострившегося Гоблина, подпирающего стену сбоку от нас. Ему лучше не давать уважительной причины к избиению младенцев – тогда его уж нечему будет сдерживать.
Вакой съёжился, сползая как можно ниже в стремлении скрыться от кровожадного взгляда тюремщика. Тамаха же продолжал сидеть прямо, делая вид, что не говорил только что, а усердно записывал за пастырем. Не желая попасть под раздачу, я старательно таращился на текст молитвы. В этот раз она не была слишком сложной —долго потеть над зубрёжкой не придётся.