Робриха уже щебетала возле Манакиты, взяв священника под руку и ступая вплотную с ним в сторону выхода. Из доносящихся до нас отрывком тановилось ясным, что она прославляла его талант проповедника, отчего святой отец покраснел до самых кончиков ушей и заметно вспотел: даже издали можно было увидеть, как выступивший пот крупными каплями блестел на его высоком лбу и периодически тонкой струйкой сбегал за шиворот скромной, но опрятной рясы. Бедному пастырю явно не нравились ни потоки лести, рекой лившиеся из напомаженных фуксией губ, ни весь наряд Горгульи, никак не подтверждавший её наигранного смирения: твидовый костюм, такого же цвета, как и помада, из пиджака и юбки, явно коротковатой для тех лет, в которых находилась грымза; макияж, состоящий как всегда из тонны штукатурки, лишь подчёркивающей брыли и все до одной морщины Робрихи; сожжённые краской блондинистые пакли, торчащие из-под вульгарной шляпки с вуалью, как и всё на дамочке, цвета фуксии.
— Опять пошла бедолаге уши мёдом мазать, всё пожертвование с церкви рассчитывает сдоить, — прошипел сквозь зубы Хохрик, с силой сжимая свою ручку до хруста. – Когда он уже прочухает, что она такое?
— Когда окажется в доме не на уроке богословия и не в день благодетелей, то есть, никогда, — мрачно усмехнулся я, осторожно косясь на Кайвая, но тот миленько трещал с новой стервозной воспиталочкой, копирующей манеру одеваться и вести себя у Робрихи. Хинакайра, кажется. Змеиное имечко. Что ж, ту ещё красотку подцепил наш Гоблин, флаг в руки.
— Не трясись, вожак, у него свежее развлечение, — пробухтел Горбач, скрывая смех покашливанием и покачивая ярко-розовой ручкой с какими-то вензелями. И откуда только выкопал дрянь такую? – Сомневаюсь, правда, что прилагательное «свежее» подходит этой потасканной манекенщице из трактира. Продукты для нашей еды и то свежее неё будут. И что он в ней нашёл? Захухря какая-то, ей-ей.
— Под стать нашему прынцу неописуемому. – Мне едва хватало сил не расхохотаться в голос: вытянув губы в мою сторону и сложив их бантиком, Хохрик имитировал поцелуйчики, которыми парочка, по нашим подростковым бурным фантазиям, должна была друг друга награждать где-то в потайных местечках.
От одной лишь мысли о том, что кто-то может добровольно касаться Гоблина, а тем более – целовать! – меня окончательно пробило, и я расхохотался как сумасшедший, даже несмотря на то, что Хохрик всеми силами старался закрыть внезапно открывшуюся во мне гиену, но ему никак это не удавалось: я продолжал истерично визжать. К мыслям о парочке добавилась новая – как моё лицо, вытягиваясь и покрываясь пятнистой шерстью, обращается в морду гиены с распахнутой в диком хохоте пастью. Пасть истекала слюной, брызжущей во все стороны, гниловатые, жёлто-коричневые зубы источали смрад, сравнимый лишь с смрадом нескольких разлагающихся трупов. Чья-то рука пыталась поймать челюсти и захлопнуть, зажать раззявленную пасть – то ли этой руке не нравились мои клыки, то ли запах, то ли мерзкий визгливый хохот, становящийся настолько громким и противным, что уже начал захлёбываться в себе же.
Ухо прожгло ужасной болью. Ещё бы – Кайвай выкрутил его, как будто отжимал от воды тряпку. Мой бешеный хохот булькнул напоследок раза два и испуганно закатился за стены сжатых зубов, сменившись шипением. Рядом, неестественно прогнувшись, жмурился выкрученный с помощью уха в другую сторону Хохрик. «Вот дурака кусок, себя держать не научен, так и друга под епитимью подвёл», — вина огнём обожгла переполошённые мысли. Подвёл. В первый же день вожачества. Гоблин выволок нас на выход, таща за вывернутые наизнанку уши, как лошадей за уздечки. Остальные воспитанники ДДР даже не поворачивали в нашу сторону голов, с ужасом воткнув лица в блокноты с молитвой – не дай бог спровоцировать надзирателя, возмездие будет незамедлительным.
Запись 11
Озноб слегка отступил, но перхаю до сих пор да сопли на кулак наматываю. Арнетка сопит на живом колене, пригрелась – ещё бы, я горячее чугунки сейчас. Есть не хочется совсем, до тошноты, но пришлось заставить себя проглотить немного тёплого пюре и кусок сушёного мяса – организму пригодятся силы для восстановления. Обход снова пока что в пролёте, что тут поделать. Остаётся лишь верить в чудо да чутьё шерстяной мочалочки, которая пока не выказывала никаких признаков беспокойства. Значит, всё в порядке. Ну, а раз я пока в режиме валандая, то и продолжу свой рассказ, хоть на то сил хватает.
Столовая. Не хватит никаких слов, чтобы описать всю ту грязь, вонь, кишащих тараканов, шныряющих по углам огромных крысин, которые были куда жирнее нас, воспитанников этого чёртового ДДР. Видимо, ту часть продуктов, которую не воровало руководство да повара, уносили в свои норы эти наглые твари. Моя Арнетка совсем не похожа на них – она вежливая и спокойная дама, никогда без разрешения к еде даже не приступит, в отличие от тех чокнутых тварей. Они не боялись никого из нас и смело вступали в драку за те крохи еды, что нам доставались. И часто приходилось уступать им — у приютских, как раз от недоедания, силы были практически на нуле, в то время как крысы, помимо приютских хлебов, успешно столовались по соседним подвалам, сараям да помойкам. Впрочем, мы тоже там лазили от безысходности, но не так успешно – крысу заметить сложнее, нежели подростка, пускай и дистрофика. Да и наесться этим существам хватало гораздо меньшего, чем нам – наши тела не удовлетворились бы каким-нибудь ошмётком картофелины или шкуркой от сала.