Порции были до смешного малы – их не хватало даже младшим детям, что уж говорить о таких лбах, как мы. Да и само содержимое наших мисок не отличалось сытностью и разнообразием. Обычно это была перловая похлёбка на воде, в которой в качестве необычайного везения мог плавать кусочек-другой гниловатой моркови. Похлёбку могли заменить куском хлеба и стаканом водянистого чая. Обед и ужин бывали крайне редко, в основном – когда приезжал кто-то из меценатов или проверки.
О-о-о, тогда уж столовая преображалась до неузнаваемости: отмывались стены, вытяжки, плиты; на столах появлялись новенькие хрустящие клеёнки; вычищенная посуда празднично сверкала в шкафах и стопками на раздаче, словно пела – сегодня будет сытый день! О, вам не понять этого счастья, когда мы, сияя от счастья и чистоты, выстраивались перед грозной разтетёхой в колпаке, держа в руках тарелку, рассыпающую блики – сегодня будет сытный день! Тогда-то у нас и завтрак, и обед, и ужин, даже полдник обязательно присутствовали - нашему ликованию не было предела. В противоположность нашим светящимся мордочкам маячили на кухне и раздаче мрачные физиономии поваров, а где-то неподалёку – ещё более мрачные воспитатели и Горгулья. Мало того, что приходилось к таким дням закупать в огромных количествах (на целый приют!) свежие продукты, соответствующие всем нормам и требованиям, чтобы приготовить полноценные блюда, так ещё и забрать ничего из съедобного не было возможности у всей этой шайки: гости могли приехать в обозначенный день в любое время, а также имели право пойти в любое место приюта для оценки состояния жилых помещений и их снабжения необходимыми вещами на каждого воспитанника. Однако почти все они, заговорившись с госпожой Робер, шагали в сторону столовой, откуда в кои-то веки тянуло приятными ароматами, мгновенно вызывающими слюноотделение и волнение пустых желудков. Конечно же, их вели дегустировать нашу еду: «Оцените, как питаются наши детки, всё только самое лучшее для них, всё для них!» Нужно было слышать, каким слащавым голосом говорила это хозяйка, вдохновенно закатывая глаза. Её выдавала только одна крохотная деталь: мимолётное движение губ, стремящихся сложиться в презрительную гримасу отвращения на слове «детки». Это, правда, замечали только мы, зная наизусть её повадки и ненависть к нам.
Уже сытые и разомлевшие гости сонно шагали за хозяйкой, убаюканные её восторженным чириканьем, и никогда не шли в наши комнаты. Тому было несколько причин: во-первых, подниматься по лестнице на второй этаж и выше, отяжелев после обильного приёма пищи, было уже лень; во-вторых, у гостей была своя логика – коль всё в порядке со столовой, то и в остальных помещениях приюта всё будет замечательно, нечего туда и ходить. Разве что их отводили для беседы в вылизанный до стерильности класс богословия, расположенный также на первом этаже, так что, туда их было привести легче всего. И всё это играло Робрихе только на руку: никто не видел реального положения дел в приюте, что позволяло хозяйке вливать в уши ходячих кошельков новые байки.
Да, в эти дни Детский Дом Робер действительно расцветал, словно по волшебству превращаясь в прекрасный сад сияющих, но лживых улыбок, лебезящих речей и учтивого тона. Все эти ванильно-розовые сопли пузырились ради одного – выгоды. Гаргулья из кожи вон лезла, чтобы получить очередное пожертвование. В дни посещений слой штукатурки на ней был раза в четыре толще, словно восковая маска. Госпожа Робер показывала скудное наше имущество, плакалась, что денег едва хватает на обеспечение такое оравы едой, все кровати старые и едва держатся, и т.п., и т.п., и т.п. А она дескать так старается, свои кровные докладывает, хотя бы минимум комфорта чтобы нам обеспечить. Для вновь приехавших сочинялись новые сказки о нехватке средств для обеспечения несчастных сироток всем необходимым. Фантазии для таких историй хозяйке хватало с избытком.