Сегодня на сытный день рассчитывать не приходилось: о приезде кого-либо, будь то меценаты или проверка, Робриху всегда заранее извещали свои люди сверху. А знала Горгулья – знал весь ДДР, от самого младшего воспитанника до самого гадкого надзирателя: грымза начинала отпускать настолько отборную ругань, что все считали своим долгом как можно скорее ретироваться, желательно испариться вместе с любыми упоминаниями о своём существовании. Ибо несмотря на то, что приезд этих важных персон всегда приносил прибыль Гаргулье, к этому посещению всё же требовалась подготовка, а, следовательно, и траты полученных ранее средств, что неизменно портило её настроение.
Влетало всем от мала до велика. Весь персонал ходил с злющими минами – как же, придётся заняться прямыми обязанностями: мыть, стирать, готовить, заставить нас вымыться и почистить зубы, следить за нашим поведением и проводить занятия – какой ужас! Впрочем, нам тоже не горело играть несчастных сироток с овечьей покорностью и смирением, беспрекословно и прилежно выполнять то, от чего во все остальные дни спокойно можно было увильнуть – персоналу ДДР было наплевать, чисты ли наши лица и зубы, вымыли ли мы шеи и за ушами, и готовы ли наши домашние задания. Обычно они перебрасывались в картишки, развалясь на паршивеньких засаленных диванчиках в рекреациях и потягивая какую-то мутную дрянь в бумажных стаканчиках, воняющую дохлятиной со спиртом. Уборка нам тоже не несла ничего хорошего, лишь угрозу разорения – наши тайники могли оказаться обнаруженными, и с вещами пришлось бы проститься навсегда.
Единственный плюс сытых дней для нас потен уже из их названия – мы наконец-то могли нормально поесть.
Это утро было обычным, дом привычно шуршал отбрасываемыми одеялами да лениво натягиваемой формой – богослужение пропускать было нельзя. Наша комнатная семёрка успела не только встать и одеться, но даже провести внеплановое утреннее собрание, чего раньше никогда не случалось. Потому мы поспешили спуститься в класс богословия: если не хватит мест, придётся сидеть на полу или стоять, что опасно – привлекаешь лишнее внимание.
Священнослужитель уже занял своё место за кафедрой, перебирая листочки со своими записями. Ничего не могу сказать против этого робкого молодого человека. Ему было около тридцати, не больше. Всегда аккуратный, являющийся к нам заранее, Манакита нас удивлял искренностью и любовью к своему делу. Зачитываемые нам проповеди были исключительно плодами его измышлений над той или иной главой священной книги или насущной проблемой. Нас заражал его проникновенный тон и горящие глаза, и в конце служения мы пели слаженным хором, уверенные, что за все страдания, пережитые в ДДР, воздастся нам, равно как и тем, кто нас мучил – отольются кошке мышкины слёзки!
— Дети мои! Будем же совестливы и чисты, аки младенцы во материнском чреве! Не позволим дурномыслию уродовать наши бессмертные души! – вещал Манакита, от волнения вышедший из-за кафедры и расхаживающий туда-сюда по возвышению, напоминающему сцену. – Забудьте все свои распри и простите случайно или намеренно зло вам причинивших. Помните: ненависть порождает лишь бо́льшую ненависть, так не позволяйте же себе стать благодатной почвой для её миазмов – разорвите порочный круг, сберегите чистоту ваших душ и душ ваших ближних!..
Оратором он был великолепным. Такой и полководцем запросто мог бы стать, да характер не тот. Главное было в его речах то, что Манакита верил в истинность того, что говорит, а мы начинали верить этим словам следом за ним. Но стоило уйти пастырю, как вся чистая искренность его проповеди маралась о рутинное лицемерие, разбивалась вдребезги о ежедневное насилие – хозяйка, делающая вид самой смиреннейшей и покорнейшей из прихожан, прочий персонал, включая Гоблина, — как только святой отец покинет приют на нас отовсюду посыплются брань и побои, но пока – час спокойствия среди театра лицемерия паршивых овец.
Как бы ни была стая воодушевлена после признания ею нового вожака – сейчас каждый из нас покойнее стоячей воды и даже не из-за страха наказания, а из уважения к Манаките. Смешно, наверное, слышать об уважении к кому-либо из старших от нас, голодных, зашуганных голодранцев. Но правда была таковой, что из всех взрослых, которых знали лично, мы уважали лишь приходящего на час священника – он единственный из окружавших нас старших был по-настоящему влюблён в свою работу и посвящал ей всего себя целиком, без остатка. Сейчас мне думается, что наш вечерний кружок возник благодаря проповедям Манакиты – они дарили нам то же душевное тепло и единство, ту же надежду на нечто светлое, ожидающее впереди.