— Не трясись, вожак, у него свежее развлечение, — пробухтел Горбач, скрывая смех покашливанием и покачивая ярко-розовой ручкой с какими-то вензелями. И откуда только выкопал дрянь такую? – Сомневаюсь, правда, что прилагательное «свежее» подходит этой потасканной манекенщице из трактира. Продукты для нашей еды и то свежее неё будут. И что он в ней нашёл? Захухря какая-то, ей-ей.
— Под стать нашему прынцу неописуемому. – Мне едва хватало сил не расхохотаться в голос: вытянув губы в мою сторону и сложив их бантиком, Хохрик имитировал поцелуйчики, которыми парочка, по нашим подростковым бурным фантазиям, должна была друг друга награждать где-то в потайных местечках.
От одной лишь мысли о том, что кто-то может добровольно касаться Гоблина, а тем более – целовать! – меня окончательно пробило, и я расхохотался как сумасшедший, даже несмотря на то, что Хохрик всеми силами старался закрыть внезапно открывшуюся во мне гиену, но ему никак это не удавалось: я продолжал истерично визжать. К мыслям о парочке добавилась новая – как моё лицо, вытягиваясь и покрываясь пятнистой шерстью, обращается в морду гиены с распахнутой в диком хохоте пастью. Пасть истекала слюной, брызжущей во все стороны, гниловатые, жёлто-коричневые зубы источали смрад, сравнимый лишь с смрадом нескольких разлагающихся трупов. Чья-то рука пыталась поймать челюсти и захлопнуть, зажать раззявленную пасть – то ли этой руке не нравились мои клыки, то ли запах, то ли мерзкий визгливый хохот, становящийся настолько громким и противным, что уже начал захлёбываться в себе же.
Ухо прожгло ужасной болью. Ещё бы – Кайвай выкрутил его, как будто отжимал от воды тряпку. Мой бешеный хохот булькнул напоследок раза два и испуганно закатился за стены сжатых зубов, сменившись шипением. Рядом, неестественно прогнувшись, жмурился выкрученный с помощью уха в другую сторону Хохрик. «Вот дурака кусок, себя держать не научен, так и друга под епитимью подвёл», — вина огнём обожгла переполошённые мысли. Подвёл. В первый же день вожачества. Гоблин выволок нас на выход, таща за вывернутые наизнанку уши, как лошадей за уздечки. Остальные воспитанники ДДР даже не поворачивали в нашу сторону голов, с ужасом воткнув лица в блокноты с молитвой – не дай бог спровоцировать надзирателя, возмездие будет незамедлительным.
Запись 11
Озноб слегка отступил, но перхаю до сих пор да сопли на кулак наматываю. Арнетка сопит на живом колене, пригрелась – ещё бы, я горячее чугунки сейчас. Есть не хочется совсем, до тошноты, но пришлось заставить себя проглотить немного тёплого пюре и кусок сушёного мяса – организму пригодятся силы для восстановления. Обход снова пока что в пролёте, что тут поделать. Остаётся лишь верить в чудо да чутьё шерстяной мочалочки, которая пока не выказывала никаких признаков беспокойства. Значит, всё в порядке. Ну, а раз я пока в режиме валандая, то и продолжу свой рассказ, хоть на то сил хватает.
Столовая. Не хватит никаких слов, чтобы описать всю ту грязь, вонь, кишащих тараканов, шныряющих по углам огромных крысин, которые были куда жирнее нас, воспитанников этого чёртового ДДР. Видимо, ту часть продуктов, которую не воровало руководство да повара, уносили в свои норы эти наглые твари. Моя Арнетка совсем не похожа на них – она вежливая и спокойная дама, никогда без разрешения к еде даже не приступит, в отличие от тех чокнутых тварей. Они не боялись никого из нас и смело вступали в драку за те крохи еды, что нам доставались. И часто приходилось уступать им — у приютских, как раз от недоедания, силы были практически на нуле, в то время как крысы, помимо приютских хлебов, успешно столовались по соседним подвалам, сараям да помойкам. Впрочем, мы тоже там лазили от безысходности, но не так успешно – крысу заметить сложнее, нежели подростка, пускай и дистрофика. Да и наесться этим существам хватало гораздо меньшего, чем нам – наши тела не удовлетворились бы каким-нибудь ошмётком картофелины или шкуркой от сала.
Порции были до смешного малы – их не хватало даже младшим детям, что уж говорить о таких лбах, как мы. Да и само содержимое наших мисок не отличалось сытностью и разнообразием. Обычно это была перловая похлёбка на воде, в которой в качестве необычайного везения мог плавать кусочек-другой гниловатой моркови. Похлёбку могли заменить куском хлеба и стаканом водянистого чая. Обед и ужин бывали крайне редко, в основном – когда приезжал кто-то из меценатов или проверки.
О-о-о, тогда уж столовая преображалась до неузнаваемости: отмывались стены, вытяжки, плиты; на столах появлялись новенькие хрустящие клеёнки; вычищенная посуда празднично сверкала в шкафах и стопками на раздаче, словно пела – сегодня будет сытый день! О, вам не понять этого счастья, когда мы, сияя от счастья и чистоты, выстраивались перед грозной разтетёхой в колпаке, держа в руках тарелку, рассыпающую блики – сегодня будет сытный день! Тогда-то у нас и завтрак, и обед, и ужин, даже полдник обязательно присутствовали - нашему ликованию не было предела. В противоположность нашим светящимся мордочкам маячили на кухне и раздаче мрачные физиономии поваров, а где-то неподалёку – ещё более мрачные воспитатели и Горгулья. Мало того, что приходилось к таким дням закупать в огромных количествах (на целый приют!) свежие продукты, соответствующие всем нормам и требованиям, чтобы приготовить полноценные блюда, так ещё и забрать ничего из съедобного не было возможности у всей этой шайки: гости могли приехать в обозначенный день в любое время, а также имели право пойти в любое место приюта для оценки состояния жилых помещений и их снабжения необходимыми вещами на каждого воспитанника. Однако почти все они, заговорившись с госпожой Робер, шагали в сторону столовой, откуда в кои-то веки тянуло приятными ароматами, мгновенно вызывающими слюноотделение и волнение пустых желудков. Конечно же, их вели дегустировать нашу еду: «Оцените, как питаются наши детки, всё только самое лучшее для них, всё для них!» Нужно было слышать, каким слащавым голосом говорила это хозяйка, вдохновенно закатывая глаза. Её выдавала только одна крохотная деталь: мимолётное движение губ, стремящихся сложиться в презрительную гримасу отвращения на слове «детки». Это, правда, замечали только мы, зная наизусть её повадки и ненависть к нам.