Наш кружок недокормышей… молился? Так ведь когда-то называли обращение к некоему высшему неопределённому, веря, что оно способно всё изменить, услышав нас? Вроде да, не помню уже наверняка, хотя к нам каждое утро и приходил священник.
Глупые надежды, порождённые отчаянием, неопределённостью будущего и ужасами настоящего. Ведь что мы, по сути, что были? Живой мусор, никому не нужный, оставленный на этой свалке жизни и пока ещё не выброшенный за жадностью скряги – а вдруг понадобится? Ничего не умеющие, не знающие, как жить иначе, вне этих стен и их условностей, вне вечной погони за выживанием. Мы не были ничем значимым в этом мире. Даже микроорганизмы, всякие там… эти, как их… бациллы что ли, бактерии значимы своей деятельностью, а мы… мы же были просто проплешиной мёртвого грунта посреди цветущего плодородного сада. Просто чёрная дыра посреди полотна прекрасной картины полезного и умелого общества. Мы были хороши лишь в одном – в выживании. Да друг за друга горой стояли, потому что вместе справляться со всеми тяготами бытия оказалось намного проще и не так страшно.
Наш кружок молил нечто, молил о месте, где не врут, не обижают, дают возможность просто жить, просто быть собой. Мы молили об указании точного пути, по которому могли бы следовать без оглядки, зная предначертанное и следуя ему до самого конца этого самого пути. Может, мы всего лишь желали покинуть это место, но это чистое желание шло из самых потаённых уголков наших юных сердец, лелеющих надежду на светлое будущее. Желание, выкрикиваемое самой жизнью, теплящейся в нас огоньком свечи, ещё не загашенным происходящим.
Вы полагаете, что мы произносили свои мольбы по заученным до скрипа мозгов текстам, проникновенно сложив ладони и устремив глаза в небо? Тю-тю-тю, не выдумывайте. Мы не были сектой фанатиков. Эти просьбы буквально пропитывали наши сиротские будни, обретая выражение в мыслях, редких фразах, брошенных кем-то ближе к ночи, взгляде, устремлённом в расплывающуюся на горизонте вдаль, тяжёлом вздохе, невнятном бормотании во сне, обронённом среди ночного кошмара всхлипе.
Не требовалось ничего озвучивать, проговаривать определённые слова, чтобы понимать, о чём думает и мечтает каждый. Достаточно было только кому-то робко оглянуть собрание и предложить: «Возьмёмся за руки?» Никогда не следовало отрицательных ответов, да и ответов в целом. Все просто выполняли это ритуальное действие, мысленно погружаясь в сладкую мечту. Мечту каждого сироты ДДР.
Откланиваюсь, дражайшие. Нам с Арнеткой пора совершить вечерний моцион и проверить наличие прорывов. Увидимся в следующей записи.
Запись 4
Запись 4
Удивительнейшее дело, но в этот раз ни одного нового повреждения не обнаружилось, поэтому время, ушедшее бы на ремонт, пошло на обход всего моего сектора, да ещё и краешек соседнего удалось захватить – на всякий случай. Арнетка благоразумно следует за мной, периодически что-то там пища. Пока не понял, на что конкретно она реагирует, нужно понаблюдать за животиной. Авось приучу находить повреждения, протечки или провиант, всё ж сподручнее будет. Одному тяжеловато обходить все эти подземелья, давящие мраком и сыростью, подозрительным капаньем и хлюпом. А порой ещё и мой бинокуляр работает не как положено, надо бы заняться отладкой... Ай, точно, гайки ржавые!.. я ж про это ещё не упоминал, но да ладно, об этом ещё успеется.
Как уже говорил, тот вечер ничем не отличался от всех таких же вечеров, случавшихся ежедневно с незначительными изменениями в своём содержании. Зависело это от того, насколько тяжёлый выдался день – кто-то жаловался на неудачную вылазку за провиантом, кто-то – на прохудившиеся ботинки, кто-то – на третью за неделю взбучку от Кайвая.
Парнас вновь сидел под дверью, ловя шорохи и сквозняки. Самый затюканный из нас, вечно всклокоченный и чёрный от побоев, Вакой суетливым шёпотом передавал очередное наблюдение за главной дамочкой.
— Вы бы в-в-видели!.. Она болтала с каким-то прыщавым чинушей, лебезя перед ним, как с-с-собака, которая хоч-ч-чет выслужиться перед хозяином и п-п-получить его одобрение. И знает, как з-з-заслужить это. Она так улыбалась, что ямочки её лж-ж-жиивой улыбки впечатались в тонну штукатурки, которой столь тщетно… тщательно?.. – пацан на минуту задумался, пытаясь определиться с подходящим по смыслу слову, но в итоге махнул рукой, отставив интеллектуальные потуги, - ай, неважно!.. которой покрыто её м-м-мерзкое морщинистое лицо… — Вакоя всего задёргало от смеха, что выглядело всегда так, будто у него приступ эпилепсии.